Диас Назихович Валеев
Ради тебя
Мелькали знакомые и полузнакомые лица. Он кланялся, пожимал чьи-то руки. Лились
слова, кто-то нашептывал ему о своем восхищении. Он слушал вполуха. Еще раз
обошел выставку. Потом, присев в стороне на диванчик, еще раз бросил внимательный,
испытующий взгляд. Поденщина. Отчет. Клочки действительности, выписанные с разной
степенью простодушия и хитрости. Искусство, его тайна там, где встречаются миры.
Мир, который вне, и мир, что внутри. Их не было. Вместо двух Вселенных - протокол
того, что ушло, что есть только сегодня, и то где-то сверху, близко, и чего
не будет уже завтра. Никогда. Сделано ли что-то для красоты, чтобы иметь право
говорить о ней, быть ее послом?
С враждой смотрел он на холст, висевший на центральной стене. Труд рук, не души,
озаренной высшим началом. Бедность духа и глаза. И он вдруг почти физически
ощутил боль своего собственного отсутствия в мире. Не потому ли и ушла она?
Жить с человеком, которого нет? Какой-то переворот совершался.
Сердце ударилось о свою бедность, а ударившись, билось и билось. Заболевал ли
он или, наоборот, исцеленный, видел то, чего долго перед этим не видел, не хотел
видеть, будучи больным?
А кто-то, такой же отсутствующий еще больше, еще безнадежней, все нашептывал
о своем восхищении:
- Я буду писать о вашей работе... Лучший холст на выставке!
Он засмеялся.
Он часто смеялся, когда ему бывало тошно. И сейчас смех тоже зажил на лице мгновенным
поселенцем, но зажил, как гримаса.
- Велика честь!
Морщась, махнув рукой, он спешил уже к выходу...
Дома было пусто, тихо. Старшая сестра - она жила всю жизнь с ним - сидела у
телевизора, вязала.
- Ты был у нее?
- Нет, сестра, нет.
У изголовья тахты, прямо на обоях, портрет женщины, писанный маслом. Прядь белых
волос на лбу. Глаза. Смеющийся рот. Все рваными, резкими мазками.
- Нет,- повторил он.- Нет.
Мастерская примыкала к квартире. Ударом кулака он распахнул дверь.
Мольберт. Холсты, завешанные черным сатином. Льняное масло. На полу разрезанный
ножом этюд и палитра. Так, реквизит. Для соответствующей композиции, демонстрирующей
неустанный творческий поиск. Под ногами что-то хрустнуло. Он нагнулся. Это была
его кисть. Он глядел вокруг с недоумением. Не мог отчетливо вспомнить, сколько
времени уже не прикасался к краскам. Дня два, три? А может быть, месяц?
Лицо женщины и прядь белых волос, спадающая на лоб, ее глаза - все представало
нереально, смутно, становилось каким-то навязчивым видением. Он не мог забыть
вчерашней ночи, ее голоса, ее лица.
- Ты обвешан регалиями, званиями, должностями, но ты перестал быть художником.
А лучше умереть, чем перестать быть! И, Боже ты мой, как ты завистлив!
- Мне некому завидовать!
- Нет, всегда есть люди, которые работают. И ты завидуешь им, потому что знаешь,
что сам ничего уже не напишешь, что весь в прошлом. Ты разменял свой талант!
- Ради тебя!..
- Ради меня?
Она была жестока тогда. Она рубила наотмашь... Она была его товарищ по работе,
друг, неназванная жена. И больше, чем друг. Больше, чем жена.
Он говорил ей что-то. Он убеждал ее, взывал к ней... На холсте, натянутом на
подрамник, был прорисован умброй групповой портрет. Обыкновеннейшие, заурядные
лица. Всего лишь этюд, набросок... Да, потом, может быть, будут говорить, да
и наверняка будут, о его неизменной верности традициям. О необыкновенной материальности,
пластической конкретности и живописном многообразии реального мира, отраженного
им. О монументальности композиции и масштабности мышления. О точно найденном
ритмическом строе... Но кто будет говорить?...
Ему вспомнилось вдруг, как когда-то он занимался производством одних и тех же
копий-двойников. Как он радовался тогда, выбив этот заказ!.. Как праздновал
победу и позднее, когда срывал солидный куш!.. Все это было давно. Так давно,
что казалось, что и не было. Но было, было...
Он размешал машинально краски и, усмехаясь, привычными резкими ударами кисти
обработал одно из лиц на первом плане холста. Лицо обрюзгло, стало жестче, стало
похожим на его собственное. Таким он будет в старости. Он широко выписал лоб
и скулу, затем, словно тоже играя, небрежно и свободно стал писать рядом с собой
старым себя молодого...
Уже несколько лет он не предпринимал ничего серьезного. Страх таился где-то
внутри, сковывал волю. Дрогнув, рука невольно двигалась в проторенном ритме
движений. Он чувствовал, что его кистью водит уже не рука художника, а рука
ремесленника. Пусть и блистательного, в высшей степени профессионального. Часто
он боялся писать. Боялся до конца убедиться в бессилии, в своей собственной
немочи. Но, встречаясь со знакомыми в Союзе художников, расплескивая на пол
коньяк на каком-нибудь официальном банкете или на чьем-нибудь дне рождения,
он по-прежнему многоречиво и с многозначительным видом говорил о том, что работает
над очередной картиной, плел вокруг нее кружева, скупо и вскользь отзывался
о работах других,- все это в дымном угаре, в интимном окружении, когда пьяна
тщеславием душа, когда она все настойчивей просит хвалы и ласки, а правда все
чаще, все больнее стучится в сердце.
- А был ли мальчик? - глухо сказал он.- Может, мальчика и не было? Не было...
Нет, он был. В простенке, у окна, висела старая картина. Он завидовал тому,
кто писал ее. Завидовал его свободе, безденежью, его мощи. И, завидуя, боялся
обычно смотреть на старый холст. Там была его молодость, там с необычайной силой
блистал и пел его талант.
Но теперь он подошел к картине ближе и долго, не отрываясь, смотрел на нее.
Потом взял в руки нож.
- Нет, я не умер еще как художник. И я не нищий, чтобы дрожать над этим холстом,
как единственным своим достоянием! Я не мертв еще, я - жив!
Снова зажила на губах мгновенным поселенцем улыбка. Улыбка, похожая на гримасу.
С этой гримасой на лице он бросил руку с ножом вперед и вверх. Лезвие вспороло
холст по диагонали. Потом человек отшвырнул и холст, и нож на пол. По лицу его
блуждала уже другая улыбка.
- Все в прошлом? Я докажу,- шептали его губы.- Я докажу, что сильнее себя вчерашнего!
Сильнее себя молодого! Ты права, лучше умереть, чем перестать быть художником...
Всю ночь он писал. Но не хватило ночи, и он писал днем. Но не хватило и дня.
Время перестало существовать для него, дни сливались с ночами, явь переходила
в сон, а сон - в явь, а он все продолжал работу.
Он оброс, осунулся, почти совсем перестал показываться на людях. Никого не пускал
он и к себе в мастерскую.
- Слава, деньги, успех - какая все это чепуха! Человек делается мельче, а ему
нужно быть большим... Меньше эгоизма, тогда маленькое я превратится в огромное
мы. Она права: каждый из нас рожден, чтобы делать человеческие дела, и надо
успеть реализовать в себе человека. Главное, дать ему выход в себе. Человек
бесконечен, если ощутит себя свободным...
Знакомые, приятели, друзья при случайных встречах не узнавали его. Он отказывался
от участия в выставках и выгоднейших заказов, он отошел от всех дел, в которых
прежде был первым лицом, он почти не появлялся в Союзе художников, где его слово
раньше было часто законом. Он добровольно сложил с себя всю власть, которой
годами добивался прежде. И странные, непонятные речи иногда срывались с его
уст. Он походил порой на сумасшедшего, и такая слава постепенно утвердилась
за ним в художнических кругах. Постепенно его перестали воспринимать всерьез.
Стали говорить о нем как о художнике и человеке в прошлом времени. Стали забывать.
Тем более что никто и не знал, что делает он, находясь сутками за запертыми
дверями своей мастерской,- никакого выхода во внешний мир его теперешняя жизнь
не имела...
Прошло три года.
Однажды утром сестра нашла его в мастерской мертвым. Врачи констатировали, что
художник умер от нервного и физического истощения. Десятки новых законченных
и полузаконченных холстов, написанных удивительно свежо и свободно, загромождали
огромное пространство мастерской. Необыкновенная виртуозность исполнения, абсолютная
рука, легкость и непринужденность каждого мазка кисти отличали его работы. Отражая
время, они несли еще в себе и какой-то извечно присущий человеку порыв преодолеть
невозможное. Были среди этих холстов и портреты любимой им женщины. Его женщины.
Она пришла в его мастерскую. Она рассматривала его картины. Она узнавала и не
узнавала в портретах себя, узнавала и не узнавала его... Живопись, очищенная
от всего мелочного и будничного, дарила душе урок какого-то небывалого равновесия.
Она словно источала свет...
1977
← назад ↑ наверх @ почта kitap.net.ru @ заведите почту на kitap.net.ru