Мусагит Хабибуллин
Восемнадцатая весна
I
У всех отцы как отцы, а у меня вечно неразговорчив и хмур. Да еще взгляд тяжелый. Если уж смотрит, то смотрит не мигая, долго. Выпуклые, черные, как уголь, глаза его раскрыты широко, зрачки неподвижны — мурашки от такого взгляда бегут по спине. Только при разговоре с мамой в глазах отца появлялось что-то вроде нежности, лицо становилось теплее, но в голосе ласки не слышалось.
Когда она приходила домой, его жесткое, морщинистое лицо разглаживалось, на губах появлялось подобие улыбки, но улыбка эта скорее угадывалась, и заметить ее могла одна я, Анруся, его дочь.
Папа с мамой никогда не ссорились. В доме у нас было тихо и мирно. Но так тихо, что иной раз мне становилось жутко. За все время, сколько я помню, отец меня никогда не ласкал.
По вечерам мы сидели дома. Папа, нахмурив брови, читал газеты, листал журналы или просто брал карандаш, и принимался рисовать маму, хотя мама ему никогда не позировала.
Мама у нас гимнастка. Красивая у нас мама. Фигура ее изящна, в движениях грация. Иногда она надевала гимнастический костюм и начинала делать упражнения. В такие минуты отец откладывал все свои занятия и с улыбкой любовался мамой.
Так шла наша жизнь. И вдруг мама умерла. Поехала в Казань с учениками на соревнования и умерла.
О смерти мамы нам сообщили телеграммой. Я не поверила. Я не могла понять, как это можно умереть не болея. Нет, я не верила, не верила, не верила. Не верила, когда ехала в аэропорт. Наверное, не верил и отец, он всю дорогу в автобусе молчал и смотрел в окно.
Мама лежала в цветах. Красивая, спокойная... Нет, она не умерла, она просто заснула. Она сейчас поднимет голову и черными, как черемуха, глазами посмотрит на меня, спросит: «Доченька, Анруся, ты почему здесь? Я ведь и одна смогла бы приехать». Не спросила, ничего не сказала...
Мама пролежала в гробу день и ночь дома и еще один день в школе.
А потом душераздирающие звуки траурного марша, слезы мои, слезы отца.
Кладбище на окраине города. Красная кирпичная ограда напоминала стену тюрьмы, какую я видела в какой-то кинокартине. Ах, как мне тяжело было и тоскливо. Давило грудь, сжималось сердце, плыло и плыло все в глазах.
Умерла мама. Ушла из жизни. Мама, самый дорогой для меня человек. Но она была еще здесь, на земле. А когда гроб закрыли крышкой, опустили в могилу, когда о крышку ударились комья земли, я окончательно поняла — нет больше у меня мамы. Нет — и я рванулась к могиле. Меня оттащили и... все.
Домой я возвращалась одна. На улицах горели фонари. Проносились машины. Город жил, веселился, работал. И я живу, я иду. А мамы нет. Вот и наша улица. На ней нет того движения, что на центральных, поэтому мы с мамой любили бродить по ней, стоять подолгу в скверике, сидеть на скамейке, болтать обо всем, что только придет в голову.
Я зашла в сквер, села на нашу скамейку. В сквере на этот раз много народу. Оживленные лица, пестрая одежда. Я сидела долго, пока сквер не опустел, пока не погасли фонари.
Лицо освежал вечерний прохладный воздух, гасли одно за другим окна шестиэтажного дома. Я никогда так допоздна не задерживалась в сквере, а сегодня сижу и сижу. Заставила себя подняться, пойти домой. Пусто, улица узка и темна. Не я иду по улице, а она сама втягивает меня в себя. Сжали темные одинаковые коробки домов, оставили узкую щель и втягивают меня. Вот и наш дом. Поднимаюсь на второй этаж. «Мама, мама...» Гладкие ступени отшлифованы до блеска. «Как их, оказывается, много, этих ступеней. Почему это я не замечала раньше? Да раньше по ним я бегала. Пятая, шестая... Нет, кажется, седьмая... девятая. Мама сейчас готовит ужин. Что я говорю? Ведь мамы нет, мы ее оставили там, на кладбище, за кирпичной стеной. Мама...»
Поспешно открываю дверь, вбегаю в прихожую. На кухне темно. Рывком распахиваю дверь гостиной. В комнате свет, он до того яркий, что распухшим от слез глазам становится больно. На диване рядом с отцом сидит наша соседка Евдокия Федоровна. Она о чем-то горячо говорит папе, но при моем появлении сразу замолкает.
Евдокия Федоровна близка №нашей семье. Они дружили с мамой и работали вместе в одной школе. Евдокия Федоровна преподает русский язык. У нее приятный грудной голос, в голубых глазах всегда горит веселый огонек. «Это от мяса, я ем много мяса, поэтому у меня глаза блестят по-особому»,— шутит она обычно. Сегодня в ее голубых глазах огонька не видно... Они темные и голос глухой.
Мне хотелось услышать от нее слова утешения, и я стояла, ждала, но Евдокия Федоровна молчала. На отца я боялась взглянуть, боялась встретить его странный немигающий взгляд.
Они молчали, и я поспешила в свою комнату. Захлопнула дверь. Сердце билось толчками, а слух обострен.
— Я не хочу, чтобы она знала, не хочу,— не сказал, а простонал отец.
«Что?..» «Кто?..» «Чего?..» Я, прижавшись к двери спиной, превратилась в слух, но больше ничего не услышала. Не раздеваясь,бросилась на кровать и провалилась во тьму.
Отец по натуре молчун. Он мог молчать днями. Мама часто упрекала его за это, но упрекала скорее шутливо. Видимо, его молчание не беспокоило ее. Правда, я догадывалась, что отец не просто молчит, он работает.
После смерти мамы он стал еще молчаливее. Но меня это не волновало, я ведь понимала его с полуслова, по малейшим движениям, по тому, как у него вздрагивают брови, как двигаются темные зрачки, как ложатся на сухом лице складки.
Дома отец теперь появляется редко:— целыми неделями пропадает в мастерской. Он художник. Мастерская у него в нашем доме, в полуподвале, я в нее он никого не пускает, да и раньше никогда не пускал. Свет в мастерскую падает из единственного окна, выходящего прямо на тротуар.
Как-то раз папа подошел ко мне, постоял рядом с минуту, дотом вдруг обнял и поцеловал. Я растерялась, а он повернулся и, не сказав ни слова, ушел в мастерскую. Вернулся поздно. Я сидела в своей комнате и готовила уроки. Он зашел ко мне, подошел близко и прижал к себе мою голову. Я всегда боялась отца. А тут от неожиданности совсем затаила дыхание.
Он тоже, кажется, не дышал. По крайней мере я не слышала и не ощущала его дыхания. О чем он сейчас думал? Может, он вспоминал маму, а может, жалел, раскаивался в том, что ни разу в жизни не приласкал дочь. В моих глазах стояли слезы. Я плакала, плакала от счастья.
— Доченька,— наконец сказал он полушепотом, когда отошел от меня. Голос его был глух, и слово это «доченька» вышло из самой глубины его. Больше он ничего не сказал.
За всю свою семнадцатилетнюю жизнь это был первый наш «задушевный разговор».
Но вдруг папу словно подменили. Папа ходил возбужденный, взвинченно-необычный. Но меня испугала не взвинченность и не возбужденность, а его аккуратность.
По утрам он аккуратно брился, долго стоял у зеркала, тщательно повязывая галстук. Раньше же мог ходить с недельной щетиной. А в субботу вдруг дослал в магазин. Наказал купить сухого вина и шампанского. Когда я попыталась сказать, что мне неудобно покупать вино, он строго взглянул на меня. И я послушалась.
Вечером к нам пришли гости. Вошли шумной гурьбой, сразу наполнили дом смехом, шутками. Отец тот» час отослал меня в свою комнату и велел не показываться гостям. Я закрылась на ключ.
Кто-то пробовал стучаться ко мне — я не отвечала. Шумели и веселились долго. Я не свала. И когда стало тихо, я не смогла уснуть. Взяла книгу, начала читать. Не читалось.
Весна. Скоро утро, должно подморозить, а с крыш капает звонкая капель. От сильного ветра по небу стремительно мчится луна. Она катится большим снежным комом по горному склону, а рваные облака никак не задержат ее. Я долго смотрела на луну, потом опять пробовала читать, вслушивалась в шорохи пробуждающегося дня и незаметно уснула.
Проснулась в десять часов. За окном горело солнце. Первое, что было,— испуг: опоздала в школу. Но тут же вспомнила, что сегодня воскресенье. Воскресенье, и можно подольше поспать, но спать я уже не могла. Встала, оделась и вышла в гостиную. Удивилась. Вчера было много гостей, а комната тщательно прибрана. В гранях хрустальной пепельницы играли солнечные лучи. Обычно пепельница по утрам была полна окурков.
Умывшись и причесавшись, я вышла из ванной и увидела незнакомую женщину. Я почувствовала, как слабеют ноги, подгибаются колени и дрожат руки. На кухне в мамином фартуке стояла незнакомая женщина.
— Доброе утро,— сказала женщина. Она улыбнулась натянута, словно по принуждению.— Вот как ты выросла! — воскликнула удивленно женщина и подчеркнуто ласково обняла меня. Я растерялась, и тут из спальни вышел отец. Он был одет в голубую пижаму, которую «подарила ему мама в день его рождения. Увидев отца, женщина обрадовалась, слишком шумно и торопливо завосклицала. Другого слова я тут не найду.
— Посмотри, нет, ты посмотри, как она выросла! Папа, как обычно, промолчал, торопливо закурил папиросу и долго тряс спичку, которая обожгла ему пальцы. Во взгляде его я прочла: «Оставь».
— Ты в десятом учишься? — спрашивала женщина; уже не обращая внимания на отца.
Я кивнула.
— Значит, последний год?
Я снова кивнула. Она не стала больше ни о чем расспрашивать. Молчала и я. А вообще, наверное, надо было что-то сказать. Но разве я в состоянии была хоть что-либо сказать или отвечать на вопросы. Женщина повернулась, чтобы уйти, я еще раз взглянула на нее и вдруг вспомнила, что в альбоме отца я не раз видела фотографии этой женщины. «Это известная артистка»,— ответила неохотно мама, когда я спросила у нее, кто эта тетя, и больше я никогда не спрашивала о ней. Мало ли разных фотокарточек было в альбоме отца! Он художник.
Крайне удивленная, ничего не понимая, я смотрела на отца. Он, пыхнув дымом, буркнул:
— Знакомься, Анруся...
Я убежала в свою комнату и встала к окну. Мне было тяжело.
— Анруся! — позвал папа. Я вышла.
У моего отца суровое, строгое лицо. Сердитый, острый взгляд. Тонкий с горбинкой нос, черные как смоль глаза и бледный высокий лоб.
— Зовут ее Мунирой...— сказал отец.— Она...
— Хорошо,— сказала я и опять ушла в свою комнату, где я могла вволю наплакаться.
2
Наступило долгожданное лето. Начались экзамены. Мы с однокашницей Назией, как затворницы, сидим в моей комнате. О, Назия! Стройная, словно выточенная из мрамора фигура, веселые глаза, смуглая кожа, античное лицо, алые губы... Красива Назия! Она единственный ребенок в семье и, кажется, немного избалована, но избалованность ей даже идет. Она со вкусом одевается, из одноклассников ее любит подающий надежды футболист Фанис, сочиняющий стихи Сергей, отличник Рамиль, да разве мало, кто в нее влюблен.
— Назия,— говорю я,— куда ты пойдешь учиться? Мы с тобой никогда не говорили об этом.
— Анруся, милая, кто же не мечтает попасть в институт. Без высшего образования нет будущего. Человек без мечты, что птица без полета.
— А я хочу быть актрисой.
— Актрисой? Ты?
Назия, пораженная, уставилась на меня.
— Да, я. А что? — спросила я, видя, как Назия поразилась моей смелости.
— Как говорится, на вкус на цвет товарищей нет. При желании можно и змеиное мясо есть. Но я не верю, не верю, что из тебя может получиться актриса.
— Почему?
— У тебя, во-первых, нет данных чисто внешних. Это раз. Губы тонкие, рот маленький. У Софи Лорен видела какой рот? Да ушей. А у тебя?
— При чем тут рот,— обиделась я.
— Просто у актрисы губы должны быть, как крылья у чайки, как натянутый лук, как, как... у меня, например. А я, несмотря на это, не собираюсь идти в театральный.
— Ты просто не веришь в себя. Это твой недостаток. Недостаток!..— я гордо подняла голову в доказательство своей правоты.
— А ты веришь в себя?
— Верю! Я хочу быть актрисой.
- Хоти... Играй... А я хочу... замуж.
— Ой, аллах! Ты что?
— А то! Какая же девушка не мечтает выйти замуж за красивого парня.
Кто-то из президиума назвал мою фамилию.
— Сабитова Анруся. Еще кто-то добавил:
— Актриса наша, певица. Директор школы пожал мне руку и вручил аттестат.
Потом были красивые и трогательные слова учителей, учащихся, и я выбежала на улицу, выпорхнула из ворот школы. Перед самым моим носом резко затормозила «Волга».
— С ума сошла, дура,— закричал шофер.—Чуть под колеса не угодила.
Я не ответила, перебежала перед машиной на другую сторону улицы. Шофер выругался. Ругайся, дяденька, ругайся. А я, Анруся, сегодня окончила десять классов и получила аттестат зрелости. Аттестат! Ура!!!
Дорога ведет в гору. Навстречу людской поток. Очень, очень много людей. Приветствуют шепотом листья, машут, кланяясь ветками, липы, а я все иду и иду. Да нет, я бегу. Мне хочется скорее попасть домой. Что скажет папа, поздравляя меня? Что он скажет? Я чувствую сильной себя. Я смогу не только поступить в театральный, я могу поступить в любой институт. Но пойду в театральный. Я буду артисткой. Вот увидишь, Назия.
Мне уступают дорогу старики и молодые, дети, девицы с накрашенными губами, парни с длинными волосами — наверное, все они понимают, что сегодня я получила аттестат зрелости и буду самой талантливой актрисой. В квартиру я не вошла, а вбежала. Отец стоял перед зеркалом и повязывал галстук. Я протянула ему аттестат. Папа пробежал взглядом по оценкам и, никак не выразив своего отношения, буркнув: «Поздравляю»,— ушел. — Эх, папа...
Но Мунира-апа, которая приходила к нам чуть ли не каждый день, была рада очень. Она улыбалась, она радовалась, в глазах ее стояли слезы. Хотя я поставила себе за правило не разговаривать с этой женщиной, с этой самозванкой, я впервые благодарила ее в душе за внимание, и мне захотелось поговорить с ней, понять ее. Так я решила. Но решила это отложить на завтра, чтобы за ночь отогнать, хотя бы на время, неприязнь к ней.
Тетя Мунира ушла, не дождавшись моей ответной благодарности, а вечером к нам зашла Евдокия Федоровна. Она испекла именной пирог, подарила платье, сшитое из черной с пепельно-серебряной полоской японской ткани.
— Спасибо,— сказал папа, съев поставленный перед ним учпучмак, и встал из-за стола,
— Твой папа написал пьесу,— сказала мне Евдокия Федоровна, когда мы остались вдвоем.— А театр не принял.
Папа — театральный художник и написал пьесу. Вот не ожидала. Я никогда не видела, чтобы папа что-то писал. И вдруг пьеса! Слишком много тайн у моего отца. И Евдокия Федоровна ведет себя так, словно она знает то, о чем даже не подозревала я. С ней он делится своими мыслями, со мной же никогда. А с мамой делился?
И кто та женщина, которая так внезапно появилась в нашей семье? Евдокия Федоровна и раньше ходила к нам, как к своим. А кто эта женщина, которая, сумела или пытается так быстро занять место мамы? Папа написал пьесу, хранил ее фотографии. Теперь я поняла.
Отец ее любит, и приехала она в наш город лишь после смерти мамы моей. Женщина эта — актриса. И приехала совсем недавно. Во всяком случае, в театре ее видели мои подруги. Сама-то я после смерти мамы в театр ходить не могла, хотя раньше не пропускала ни одной премьеры. Да, Мунира-апа — актриса.
Я окончательно убедилась в этом, когда она пригласила меня в театр. Я не хотела идти, но не смогла отказать. Слишком велико было мое желание стать актрисой. А тут человек приглашает в театр. Ой, да я совсем запуталась. Не в театр, а на просмотр приемной комиссии. Может, не так? Не знаю, не помню. Я пошла. Шла как во сне. Принял меня сам директор театра, довольно пожилой человек, тщедушный, с длинной тонкой шеей и острым кадыком.
3
Как только мы вошли, он поднялся из глубокого кресла, поздоровался почтительно в глубоком поклоне с Мунирой-апа, потом кивнул мне.
— Пожалуйста, Мунира-ханум. Пожалуйста, проходите. Садитесь, пожалуйста. Это ваша дочь? — Он внимательно осмотрел меня с ног до головы, как-то криво улыбнулся, закусил нижнюю губу и, подняв в удивлении бровь, воззрился на мою покровительницу,
— Хатып Харисович, пожалуйста, не гримасничайте. И при чем здесь дочь. Вы знаете, что я уезжаю и у меня всего одна просьба.
— Хорошо, хорошо, я готов выслушать,— директор распрямился за дубовым столом с толстыми ножками, принялся тереть свой острый подбородок. Я посмотрела на Муниру-апа. Лицо у нее было грустное. Мне кажется, она о чем-то сожалела, и очень. Директор пристально смотрел то на нее, то на меня и вдруг резко, молодо поднялся из-за стола.
— Я вас никак не пойму, Мунира-ханум. Уехали давно, по времени навсегда, и вдруг опять...
— Анруся, Хатып Харисович, очень хочет стать актрисой. У нее данные есть. Это я вижу. Примите ее пока в ваш коллектив. Скоро она будет сдавать конкурсные экзамены в театральный. Знаете, что через театр, по рекомендации, всегда...
Она не договорила.
— Хм, хм,— директор вышел из-за стола, походил по кабинету.— Хм, ну, скажем, взял, взяли. А после что?
Назия смеялась. Но обижаться я не могла, я сама успела уже похвалиться, что устроилась работать в театр. Теперь терпи.
— Кто это тебе сказал?
— Смешно. Ты же об этом не молчала.
— Работать, не играть,— сказала я и... покраснела.
— А я уже первую зарплату получила. Туфли купила. Смотри! Папа говорит: «Доченька, свои деньги расходуй сама, мы в твоих деньгах не нуждаемся». А ты в самом деле нигде не работаешь? Э-э. Э-ээ! Посмотри-ка на нее. Ты что, спятила, что ли? Глаза ввалились, грустная. Анруся, проснись!
— Мне плакать хочется, Назия.
— Плакать хочется? Плачь, если ты сумасшедшая. Пойдем сегодня на танцы? Деньги есть.
— На танцы?
— Конечно.
Я согласилась
3
На танцевальной площадке, как говорится, негде яблоку упасть. Кого только здесь не было. Начиная от вчерашних школьниц, как мы, и кончая старыми девами, мальчишек нашего возраста до пожилых мужчин, у которых пробивалась лысина. В дальнем углу, под «раковиной» расположился оркестр. Назия надела темное шерстяное платье, на ногах были те же белые туфли на «платформе». На мне серое платье и обычные туфли.
— Ты бы хоть принарядилась,— заметила Назия. Я обиделась.
— Мне уйти? — спросила я. Назия схватила меня за руку.
— Вот дурочка. Мы же на танцы, а не к любимому на свидание пришли.
Я промолчала. А Назия потащила меня на площадку. Удивительно, раньше, я, как только услышу музыку, тут же начинаю притопывать ногами. А эта музыка до меня не доходила. С чего бы так?
Противоположная сторона площадки пустовала, и мы направились туда. Никто не танцевал, и мы шагаем прямо через площадку. Все смотрят. В центре нас остановил парень с красной повязкой на рукаве.
Назия улыбнулась парню, покраснела.
— Вы, как вижу,— дружинник, а сами нарушаете,- сказала она.
— Простите,— парень с красной повязкой нарочито низко поклонился.— Сейчас начнется музыка, и вы, пожалуйста, следуйте за мной. Без скандала.
Назия улыбнулась, нарочито нехотя последовала за парнем, не отпуская моей руки.
Ударил барабан, запела труба. Мы добрались до угла, куда нас вел парень, и к нам подошел еще один дружинник с такой же красной повязкой на рукаве.
— Вы простите, девушки,— сказал он,— мой напарник просто пошутил. Он хотел, чтобы вы,— он обратился ко мне,— потанцевали со мной.
Я надула губы. Парень сделал вид, что не заметил этого, а Назия исчезла. Она уже ушла танцевать с тем парнем, который привел нас сюда.
— По утрам, когда я просыпаюсь, мама зовет меня Василь,— между прочим продолжал мой собеседник.— А как называет мама вас, когда будит?
— У меня нет мамы.
Парень растерялся, его широкие черные брови вскинулись.
— И все же у вас, наверное, есть имя? — сказал он смущенно.— Я только было собрался отругать Гиляза, что он привел вас на эту сторону площадки обманным путем, а теперь раздумал.
— Он перед нами виноват, а вы здесь не при чем.
— Верно, но за что-то и по какой-то причине он вас задержал.
— Просто ваш дружок злоупотребляет служебным положением.
— Заставил танцевать вашу подругу с собой и заставляет, кажется, танцевать меня с вами. Так?
— Совершенно верно.
— Он попросит у вас прощения. Нельзя же столь грубо злоупотреблять своим служебным положением.
— А вы шутник.
Мы уже танцевали. Танцевал мой напарник легко, свободно.
Музыка смолкла. Василь осторожно взял меня под локоть и повел к тому месту, откуда увел меня и Назию его приятель. Василь, кажется, смущен и вдет чуть впереди меня. Перед ним расступаются, и я иду как по коридору. Это хорошо, не приходится протискиваться, но я плохо — я сейчас похожа на манекенщицу, и каждый, кому не лень, рассматривает меня. Особенно стараются парни. Демонстративно что-то восклицают, выразительно покряхтывают, отпускают двусмысленные реплики. Кто-то громко чихает...
Василь, ни на кого не обращая внимания, подводит меня к Назии, которая довольно горячо спорит о чем-то со своим «милиционером». Увидев меня, Назия восклицает в притворном негодовании:
— Анруся, посмотри-ка на этого Гиляза. Он утверждает, что они,— она показала на Гиляза и Василя,— давно нас знают. С тех пор, когда мы еще учились в восьмом классе. А они заканчивали вечернюю школу. Неправда!
— Может быть и так,— соглашается Гиляз,— но то, что мы учились в вашей школе,— чистая правда.
— Ах, вы всего лишь вчерашние школьники,— как можно разочарованнее сказала Назия.— А мы-то, грешным делом, подумали, что вы инженеры.
—- А если, допустим, мы — инженеры?
— И где же вы работаете? На промысле? Нет. Вы можете работать только на ЦКППН. Очищать нефть,— продолжала Назия.— На большее вы не способны. Но это и хорошо. Вы можете оказать моей подруге добрую услугу. Моя подруга Анруся решила постудить на работу,
— Ну что ж, это можно,— сказал серьезно Гиляз, не принимая игривого тона Назии.— Советую позвонить в отдел кадров. А лучше всего сходить самой. Мы действительно работаем на ЦКППН, и нам нужны замерщицы и лаборантки. Идите на работу в ЦКППН, не прогадаете.
— Если только повезет и вас примут,— заметил Василь, пританцовывая.
— Ты не рисуйся, Василь,— сказала серьезно Назия, сразу круто меняя тон.— Тут люди о деле, а он...
— О деле, так о деле. Если серьезно, то работа — не волк, в лес не убежит. А вот танцы, тю-тю, могут кончиться.
Назия сверкнула глазами.
— Пожалуйста, к вашим услугам. Василь приложил руку к груди.
Ну и кривляка,—сказала в сторону Назия и по< дожила руку на плечо Гиляза.
Назия подчеркнуто строго приказала:
— Гиляз, арестуй этого кривляку!
— Пусть походит на свободе, арестуем немного попозже, когда кончатся танцы,— отозвался Гиляз, стараясь также быть серьезным, и еле сдерживался, чтобы не рассмеяться.
— А у тебя есть наган?
— Нет, но после танцев будет.
& Ну, дорогой мой милиционер, без нагана я не могу вам довериться. Не могу! — и Назия отошла от Гиляза.
Василь проворно предстал перед Назией. — Разрешите? Назия посмотрела на него, на меня, на Гиляза, потом кончиком пальцев коснулась подола своего платья, кокетливо улыбнулась.
— Ваш устю! Дорогой.
Назия и Василь исчезли в толпе танцующих. Гиляз снял с рукава красную повязку, спрятал в карман и обратился ко мне,
— Быть может, Анруся-туташ2 не станет возражать.
— Давайте попроще,
— Простите, плохо воспитан. Сын кухарки, где набраться культуры.
Гиляз подчеркнуто осторожно положил руку на мою талию, склонил голову чуть набок и плавно повел в танце. Я подчинилась ему. Темные волосы Гиляза ниспадали ему на лоб. Глаза ярко-голубые. Нос курносый, вздернутый. Над верхней губой, щеках и подбородке мягкий рыжий пушок.
—А повязку зря сняли. Давайте я повяжу ее себе.
— Э, не положено,— Гиляз засмеялся.
Мы танцевали, сталкивались с другими парами, извинялись кивком головы. Мне было весело.
— Какой сегодня хороший вечер! Никогда так хорошо мне не было,— воскликнул вдруг Гиляз и смутился.
— Гиляз, а где вы работаете? Только вправду.
— Давайте на «ты»? — Я кивнула.—НГДУ, цех комплексной подготовки и перекачки нефти.— Он посмотрел мне в глаза. Я смутилась от его прямого взгляда и покраснела.
— Я хочу поступить на работу. Но не знаю куда.
— Ты окончила десятилетку.
— Да.
— В институт не поступила,
— Хотела... да...
— И что же?
— Не захотела, раздумала.
— Считаешь, работать легче, чем учиться в институте.
— Почему ты так говоришь?
— Просто так. Труд никогда и ни для кого не был легким и никогда и ни для кого легким не будет. Труд требует любви, ибо он нас создал.
— Красиво говоришь.
— Говорю правду.
— О, так говорить — большое счастье.
Гиляз рассмеялся. Танец кончился, и мы пошли в свой угол.
Гиляз впереди, крепко держа меня за руку, я за ним.
— Не отставай,— смеется он и оглядывается на меня. Назия с Василем подошли следом. Василь обнимал Назию за талию, крепко прижимал к себе и что-то шептал на ухо. Назия хохотала.
— Ужас! — вскрикивала она и зажимала себе рукой рот.
Кто-то заметил:
— Что это вы так расхохотались, красавица? Деревянную железку нашли?
» Назия оглядывается на голос, но не находит говорившего и вновь хохочет. А Василь продолжает что-то нашептывать.
Гилязу все это не нравится. Он окликает друга.
— Василь!
Василь вскинулся, подошел к нам, виновато склонил голову.
— Пардон, комсорг. Малость забылся. ...Последний танец. Мы кружимся в вальсе. Кажется, кружатся все гирлянды лампочек, деревья, небо над головой. Приятно. И слегка кружится голова. Я смотрю вверх, на лампочки, а Гиляз не сводит глаз с меня. Кружатся, кружатся лампочки. Кружится, кружится небо. Кружиться бы так всю жизнь...
Анруся, где ты живешь?
- Много будешь знать — скоро состаришься.
— Разве?
— Да,— подтвердила я.
Кончился вальс. Все устремляются к выходу. Гиляз вытаскивает из кармана повязку.
— Ты меня подождешь, Анруся? — спрашивает он. Я опускаю глаза, начинаю внимательно изучать носки своих туфель. Потом начинаю чертить носками этих туфель какие-то замысловатые круги.
— А где же Назия? — спрашиваю.
— За нее не беспокойся. Василь проводит ее. Передаст прямо в белые ручки матери.
— Подожду,— говорю я, не поднимая глаз. Гиляз направляется к двери, оставляя меня одну. У выхода кто-то ругается. Какая-то девушка кричит своим подругам:
— Фирдаусау, Гулюсау, где вы?
Наконец, толпа рассеивается, площадка пустеет, и передо мной, словно из-под земли, вновь вырастает Гиляз.
— Насилу успокоил,— говорит он, тяжело дыша.—Василь с Назией ушли. Пойдем и мы.
Я иду к выходу. За танцплощадкой сразу оказываемся в темноте. Только что сиявшие огни гаснут. Небо усыпано звездами. Из-за домов выплывает луна. Она тускло освещает неширокий сквер. Березы, липы... Гиляз держит в руках веточку березы, поигрывает ею.
— Анруся, а тебе приходилось слушать ночной город?
— Отчего же... приходилось. Ночь — она и есть ночь. Темно и каждый шорох воспринимается как взрыв.
— Нет,— возражает Гиляз,— ночи бывают разные. — Ночь и есть ночь,— упрямо настаиваю я.— Заходит солнце, всходит луна. Если луна не всходит, значит, темнее и в небе одни звезды. Мне в эту сторону,— говорю я и сворачиваю к шестиэтажному дому. Гиляз шагает рядом со мной. Он молчит. Город уже засыпает — нет света в окнах многих домов. А в нашем доме светится лишь окно нашей квартиры. Папа не спит. Мы заходим во двор. Гиляз протягивает мне руку.
— До свидания, спокойной ночи.
— Спасибо, тебе тоже.
— Значит, хотите поступить на работу?
— Вроде бы...
Гиляз отбрасывает в сторону березовую ветку. Некоторое время мы молчим. При свете, падающем из нашего окна, я вглядываюсь в его лицо, рассматриваю одежду. На нем темный костюм, белая рубашка. Воротник расстегнут. На ногах тупоносые черные туфли. Гиляз заметил, как я его рассматриваю, шагнул в темноту.
— Давайте -прощаться. Мне стало неловко.
— До свидания, Гиляз.
— До свидания, Анруся, спокойной ночи.
Дверь открыла тихо и хотела проскользнуть прямо в свою комнату, но меня остановил хриплый голос отца.
— Анруся, зайди-ка сюда!
В зале горит свет. За столом, обхватив голову обеими руками, сидит папа.
— Садись.
Он не поднял головы, не посмотрел на меня. Как сидел, уставившись в стол, так и остался сидеть. Голос глухой, сказал всего четыре слова, но я уловила в его голосе волнение и замерла. В глубине души я понимала: виной тому, что уехала Мунира-апа, была я, понимала сейчас, что речь пойдет об этом. Но я не волновалась, чем дольше молчал папа, тем больше я успокаивалась.
— Анруся, ты знаешь, что она сегодня уехала? — спросил отец.
— Да.
Мне хотелось обнять папу, погладить его безвольно опущенные плечи, утешить как-то, но я не стронулась с места.
— Папа, ты хотел на ней жениться?
Папа медленно поднял голову. И в глазах его я увидела жалость. Но жалость не к себе, а ко мне. Краешки губ его подрагивали: не то он чему-то радовался, не то о чем-то сожалел. Так мы долго смотрели друг на друга и молчали. Наконец глаза его поскучнели, и он отвернулся. Я было собралась идти к себе, но отец вдруг резко вскинул голову.
— Ты веришь, Анруся, что она уехала? — спросил он шепотом.— Нет, не верь. Она ушла. Опять ушла.
«Что значит «ушла». Почему «опять»?»—спросила я мысленно.
А папа все смотрел на меня, потом уронил голову на стол и сказал хриплым, совсем чужим голосом:
— Иди, Анруся, ложись. Иди спать. Отдыхай.
Я жалела отца, но мне было все равно, совсем безразлично, что она ушла. И кто она? Она жила в гостинице и только приходила к нам. Папа влюбился, а она но полюбила. Ну и что? Помешала я? Недавно ушла из жизни моя мама. Он плакал. Уехала малознакомая женщина, он переживает. Почему он такой, мой папа? Не мог же он так сильно полюбить эту женщину? Он же любил, маму. Любил! И вдруг...
Я убегаю к себе в комнату, прячу в подушку лицо. Нарастают и нарастают рыдания, а я их сдерживаю, и они комом застывают в груди, застревают в горле, и только слезы обильным потоком льются из глаз. Я долго, всхлипывая, плачу и не знаю, из-за чего плачу. А потом, почувствовав, как ослабели руки и ноги, как тяжестью налилась голова, я как избитая тону в постели и не думаю ни о чем.
5
В отделе кадров меня встретила лет тридцати женщина, круглощекая и пышная.
— Садитесь,— сказала она, даже не взглянув на меня и на мое заявление, которое я положила перед ней на стол. Не ответила на мое: «Здравствуйте».
Я растерялась. Но тут же она подняла на меня крашеные ресницы и даже улыбнулась чуть-чуть.
— А вы симпатюшка. Зачем вам идти на какую-то рядовую работу, если с такими внешними данными можно стать кинозвездой. Вы знаете, как живут кинозвезды? О, одно удовольствие. Душа — что ручеек. Жизнь — малина. И вдруг нюхать деготь? Фи!..
Я молчала. Она, прищурившись, подождала моего ответа и, не дождавшись, потянулась к телефону. У нее красивые руки, пальцы с ухоженными ярко-красными ногтями. Ногти так и играют перламутром.
— Послушай, Самат, скажи-ка Фатиху, пусть заглянет ко мне,— заговорила женщина и кокетливо поправила прическу.— Ладно, ладно, не заговаривайся. Вечером, милый, вечером. Кто же среди белого дня, да еще во время работы... У-уу, какой ты грубый. Настоящий медведь из берлоги. Придется тебе, милый, учиться ласке да нежности. Пока!..—-она бросила трубку и повернулась ко мне.
— Потерпи, милая. Сейчас мы с тобой решим.
В кабинет вошел довольно высокий мужчина с ястребиным носом. Он мельком взглянул на меня и сразу прошел к столу, сел на угол его.
— Послушай-ка, Фатих, как тебе не стыдно, - вспыхнула женщина.
— Не обращай внимания, Сальма. Мне не здоровится. Говори, что за дело у тебя? — и встал со стола, взял стул, уселся рядом с женщиной.
— Фатих, милый, взгляни, какая красавица.
Мне стало так стыдно, что я готова была провалиться сквозь землю. Щеки мои запылали, и я бросилась к выходу. Но мужчина с удивительным проворством перехватил меня и вернул назад к стулу, усадил.
— Ух, какая дикарка! — засмеялся.— Как же тебя, дикарка, зовут?
— Анруся,— вместо меня ответила Сальма.
— Очень приятно, Анруся. Ты, Анруся, не смущайся, что я уселся на стол. Сальма моя родственница, ну я и вольничаю.
— Фатих, довольно! Я тебя вызвала по делу. А ты…
— Что я?
— Ничего, товарищ инженер.
Сальма вытащила из ящика стола пачку сигарет, принялась искать спички.
— Пожалуйста, не сердись, Сальма,— примирительно сказал Фатих и протянул спички.— Я уже все понял. Девочка хочет работать. Специальности у девочки нет. Так?
— Так.
- В чем же дело?
Сальма, вытянув губы, выпустила изо рта несколько колечек дыма, понаблюдала, как колечки превращаются в синее облачко, сказала:
— Значит, вопрос решен. Вы берете девушку в свою лабораторию?
— Э, нет,— мужчина посерьезнел.— Нам лаборантка не нужна, Сальма. А вот если вы согласитесь,— он обернулся ко мне,— поработать помощницей лаборантки, то милости прошу. Работа не такая уж трудная, особенно ломать голову не придется, но ответственная и, как говорится, почетная.
— Я согласна.
— Вот и хорошо. Сальма, дай-ка мне ее заявление. Пока Александр Иванович не уехал, он это заявление сейчас же подпишет.
Мужчина как стремительно вошел, так же стремительно и вышел.
Сальма ткнула сигарету в пепельницу, долго вертела кончик ее, пока сигарета не погасла.
— Желаю успехов, красавица.
Я встала и вышла из кабинета этой экстравагантной женщины.
6
Я не могу сказать, одобрил папа мое поступление на работу или нет. Он пристально посмотрел на меня, еле заметно улыбнулся. И на этом наш «диалог» закончился.
ЭЛОУ — электрообезвоживающая установка сырой нефти. Хотя я много раз видела нефть, не раз даже поднималась на нефтяные вышки, но, конечно, ничего о нефти до сегодняшнего дня не знала. Просто для меня все исчерпывалось фразой: нефть есть нефть. Темно-коричневая, вязкая, густая, как мед. Знала еще, что нефть содержит воду, соли, парафин. Ну и пусть содержит. Значит так надо. Еще в школе я знала, что нефть легче воды. А соль — она и есть соль. Вода и есть вода. Без соли и воды ничего не бывает. Откуда мне было знать, что соль и вода, эти неотступные спутницы нефти,— ее кровные враги. Не будь этого, не было бы наверняка и моей службы. А служба моя такая: прихожу на работу, беру колбы, залезаю по лесенкам на выстроившиеся в ряд резервуары. Резервуары эти высотой с двухэтажный дом, на крыше которого можно устраивать танцы. Из них я беру пробы. Измеряю в резервуарах уровень нефти, определяю степень опасности перелива. А если еще проще говорить, то моя прямая обязанность—определять степень очищенности нефти. Если нефть очищена до кондиции, ее отправляют на нефтеперерабатывающие заводы. Действительно, как говорил Фатих Гафиятович, работа моя не трудная, но очень ответственная.
На первый взгляд кажется, что носки вязать сложнее, а это ой как далеко не так. Покойная мама не любила, когда люди упрощали свою работу. Даже самая что «и деть легкая работа, - говорила она,— имеет невидимую для посторонних сложность, если ее выполнять как положено и с душой».
Эти слова мамы запомнились еще с тех пор, когда она учила меня мыть полы. Спасибо, мама, за все твои уроки.
Встает солнце. Пробуждается каждый кустик, каждый цветок, и мне кажется, пробуждаются и мои серебристые емкости. По узкой тропке через ржаное поле я не спеша шагаю к ним. Интересно, кому это понадобилось поставить их так далеко? Они стоят в низине, а кругом леса и поля. Мне кажется, что ржаное поле и забор вокруг нашей установки — неразрывное олицетворение неразрывной связи города с селом. Приятно, весело шагать среди хлебов, которые вымахали тебе по грудь. Колосья только-только отпустили усы, кланяются каждому легкому ветерку, о чем-то шепчутся между собой, наверное, разговаривают о моих металлических резервуарах. Не часто встретишь такое, чтоб природа непосредственно упиралась в заводские ворота. Но ведь нефть сама является сокровищем природы, кровью земли, и соседство нефти с хлебом не кажется странным.
Но каково же было мое удивление, когда я увидела в цехе свою подругу Назию. Оказывается, она работает здесь помощницей лаборантки. Только теперь я догадалась, что встреча на танцплощадке была задумана заранее, роли распределены и лишь я одна в этом спектакле импровизировала свою роль. Ну, что ж, я не в обиде.
Нефть, которую я брала для пробы из резервуаров-отстойников, принимала она, Назия, моя подруга.
Мы теперь виделись с ней каждый день.
Вот и сегодня встретились. Назия в узеньких темных брюках, голова повязана платком в крупных алых розах, яркая синяя кофточка.
— Анруся, милая! — воскликнула она.— Ты почему вчера не была на комсомольском собрании?
— Потому что я просто не знала, меня никто не приглашал.
— На комсомольское собрание не приглашают, как тебе известно.
Назия отчего-то сердилась.
— Но я не видела объявления.
— Значит, ослепла от любви,— как-то вдруг насмешливо подчеркнула Назия. И назидательно: — Надо читать объявления, милая. Если хочешь знать, тебя собираются вызвать на бюро.
— Но я в самом деле не знала,— сказала я, растерявшись.
— Не ври, Анрусенька,— недоверчиво возразила Назия и прищурила глаза,— Не ври, пожалуйста. Тебе просто надо было в кино сходить. Признайся лучше, что пригласил любимый и ты не смела ему отказать.
— Я ни с кем не ходила в кино.
— Не ври! Лучше уж помолчи.
— Назия.
Я не могла больше говорить в таком тоне, повернулась и быстро пошла от нее. Назия догнала меня в загородила дорогу.
— Пока не скажешь, с кем ходила в кино, не отпущу.
— Не скажу.
— С Василем, с Василем, ха-ха-ха! Я и без тебе знаю! Лучше скажи, он тебе купил билеты или ты его пригласила?
продолжение >>
теги: повесть на русском языке.
- Обсудить на форуме
© Хабибуллин М. М.
© Опубликовано: 26.03.10
← назад ↑ наверх @ почта kitap.net.ru @ заведите почту на kitap.net.ru