Мусагит Хабибуллин
Восемнадцатая весна
— Назия!
— Нет, нет. Постой, милая. Признавайся, я же сама видела.
Я действительно была в тот вечер в кино. И была с Василем. Когда я пришла туда, билетов в кассе уже не было. Тут передо мной как с неба свалился Василь. В руках у него два билета. Он сказал: «Если хочешь, пойдем вместе, у меня лишний билетик имеется». Я согласилась. Пока шла картина, Василь несколько раз пытался взять мои руки в свои. Я рассердилась и сказала, если он не перестанет, я встану и уйду. Конечно, было бы лучше, если бы об этом Назия не знала. Но что ж теперь делать, раз она уже знает обо всем. Видимо, сам Василь рассказал. Сказать ей всю правду или промолчать?
— Молчишь? — Назия рассердилась окончательно.— Тогда до свидания.
Она повернулась и, презрительно подняв плечи, удалилась прочь.
После встречи с Назией, с самой близкой подругой, после ее обвинения — а объявления я действительно не видела — мне стало грустно.
Приняла смену и направилась к резервуарам. Поднимаясь по лесенке на самую большую емкость, вдруг почувствовала, как закружилась голова. Остановилась на площадке и долго стояла так, пока не успокоилось сердце и не перестала кружиться голова. Да, нехорошо получилось. Как же я не заметила объявления?
Взяв пробы и определив уровень нефти в емкости, я спустилась на землю.
В это время и подошел ко мне Гиляз.
— Здравствуй, Анруся!
— Здравствуйте.
Я было пошла, но Гиляз остановил меня.
— Не торопись, Анруся.
Гиляз — комсорг цеха. Конечно, он обязан в первую очередь поинтересоваться, почему я не пришла на комсомольское собрание.
— Анруся,— сказал Гиляз, бросив взгляд на резервуары.— Мы хотели на собрании ввести тебя в состав комсомольского прожектора, а ты не пришла.
— Почему именно меня? Разве мало людей поопытнее. А потом, вообще, что это все вы пристали ко мне? Не пришла на собрание. Ну и что? Значит, была причина.
Я пошла прочь, не оглядываясь, но чувствовала, что Гиляз удивленно смотрит мне вслед, не понимая моей резкости и не решаясь догнать, остановить, что-то сказать.
В конце смены ко мне подошел мастер Гали-абый.
— Анруся, доченька, спустись, пожалуйста, вниз и проверь задвижки. Василь, черт его унес, успел уже удрать домой. Смотри, осторожно, на пульте нет сигналов.
Я посмотрела на автоматы-поплавки, которые регулировали отток нефти из резервуаров. Задвижка четвертой емкости была закрыта, видно, автомат не сработал. Значит, здесь может произойти перелив. Я побежала к четвертому резервуару. Сверху черной лентой стекала нефть. Под ногами мелкая галька. Перепрыгивая через трубы, пробегая под ними, я поспешила к пульту.
— Гали-абый, четвертый резервуар переливается! — Перекрой поступление —распорядился он, обращаясь к Гилязу.
Гиляз нажал какую-то кнопку. Щит со множеством зеленых лампочек загудел, зажглась красная лампочка.
— Попробуй открыть,— распорядился опять Гали-абый, обращаясь к Гилязу.
Гиляз нажал кнопку, которая должна открыть задвижку.
— Не работает,— сказал обеспокоенно Гиляз.— Надо пойти на место. Где Василь?
— Ладно, сам открою,— проворчал мастер и вышел,
— Садись,— обратился ко мне Гиляз и указал на диван.— Мне надо с тобой поговорить.
— Спасибо,— поблагодарила я и демонстративно вышла.
«Что это все ко мне пристали! — злилась я, направляясь к проходной.— Подумаешь, не пришла на собрание. Все равно ведь собрание и без меня состоялось».
У проходной меня остановил начальник цеха Фатих Гафиятович.
— Зайди-ка ко мне, Анруся. Зашла. Фатих Гафиятович, по своему обыкновению, устраивается на краешке стола.
— Анруся,— спрашивает он,— как твои дела?
— Ничего вроде. Спасибо,
Фатих Гафиятович встал, прошелся из угла в угол по кабинету. Потер жесткий подбородок, сказал:
— По предложению Гиляза, Анруся, мы тебя решили перевести в диспетчеры.
— Вы смеетесь, Фатих-абый.
— Как видишь, не смеюсь. Ты что, возражаешь?
— Я же работаю здесь всего один месяц.
— Месяц — срок не маленький и, кроме того, мы не собираемся сегодня же сажать тебя за пульт управления. При техшколе открываются курсы, и мы хотим послать тебя на них. Учиться после работы. Курсы трехмесячные, а потом...
— Трехмесячные.
— Ты что же думаешь, сидеть за пультом—играть в куклы? Надо учиться. Согласна?
— Я подумаю.
— Думай до завтра и решай. Не надумаешь, мы срочно подыщем другую кандидатуру. Договорились?
— Договорились
— Ну раз договорились, тогда до свидания. Последние дни нам с папой не удается даже вместе поужинать. По вечерам его не бывает дома, вечерами он в театре. А я днем на работе, вечером в техшколе. Сегодня выходной. Я заспалась и встала поздно.
— Анруся,— попросил отец.— Ты бы приготовила что-нибудь на завтрак.
Я торопливо встала, пошла на кухню. Почистила картошку.
— Папа, у нас нет мяса.
Папа отложил в сторону газету, не спеша оделся, взял сумку, деньги и молча ушел в магазин. А меня охватила тоска. Отчего бы это? Я стою у окна, смотрю на улицу. Напротив нашего дома — столовая. Двери ее сегодня почти не закрываются. В рабочие дни я и папа частенько ужинаем в этой столовой. А вот сегодня папе захотелось чего-нибудь домашнего. Суп я, конечно, сварю и картошку пожарю. Но разве сумею приготовить так вкусно, как готовила мама. Мама, мама...
Сегодня жарко. Искупаться бы, полежать на песке, позагорать. И вдруг вижу Василя. Машу ему рукой. Он улыбается и бежит к нашему подъезду. Вскоре на лестнице послышались его шаги. Мое сердце забилось сильнее, и я, сама того не замечая, бегу к двери. Звонок. Торопливый стук. А я, помедлив:
— Войдите!
На Василе — шелковая белая тенниска в поперечную голубую полоску, рот до ушей, донельзя доволен.
— Доброе утро, Анруся!
— Сначала отдышись!
— Ну ладно,— махнул он рукой.— Не придирайся. Купаться поедешь? Последний автобус в десять.
— Хорошо бы, но я еще завтрак не приготовила.
— Там буфет, позавтракаем.
Я, не раздумывая, побежала в свою комнату. Надела купальный костюм, натянула легкое платье, напялила мамину широкополую пляжную шляпу и предстала перед Василем.
— Готова? Быстро ты. Ну поспешим, а то автобус уйдет.
— А завтрак отцу?
— А автобус?
Я метнулась на кухню, выключила газ.
— Пошли!
Перепрыгивая через ступеньки, выбежали на улицу. Гляжу—с сумкой в руках идет папа.
— Анруся, ты куда?
— На Ик, купаться.
— Ты хоть позавтракала?
— Там перекушу.
Мы понеслись мимо папы. Василь успел только поздороваться. В глазах отца я увидела затаенную улыбку. Не знаю, может быть, в эту минуту он увидел свою дочь взрослой, в его глазах я выросла, стала красивой и стройной, как мама.
Василь, расталкивая очередь, направился к кассе. Я жду его, облокотившись на решетчатый забор сквера. В сквере растет такая раскидистая рябина, а прижалась к березе так, что кажется, будто она без березы не смогла бы и дня прожить, не была бы такой большой и красивой.
С билетами в руках, но зато без двух пуговиц на тенниске, подошел Василь.
— Фу-у, ад сущий! Насилу! Ты видишь, меня чуть не раздели. У тебя нет булавки?
— Булавки! Булавка — инструмент восемнадцатого века.
— Пригодилась бы она мне ив двадцатом. Да шут с ней, зато грудь в орденах,— Василь приставил билеты к груди. Я рассмеялась.
Сели в автобус.
— Небо-то какое, гляди! — восторгается Василь.— Глаз радует. Ни единого облачка. Погода для купания как по заказу. А ты, Анруся,—обращается ко мне,— почему в прошлое воскресенье не ездила купаться? Было так много народу. Можно подумать, туча упала на берег Ика. Один чуть не утонул. Я сам, правда, не видел. Гиляз видел. Он даже помогал ему тонуть.
— Спасли?
— Вытащили. И Гиляза, и его. Набитый до отказа автобус, наконец, тронулся. Василь шепнул мне на ухо:
- Ты, верно, умираешь с голоду.
— Не беспокойся, я могу воздухом питаться. А на реке, так планктоном и живыми мальками.
Василь некоторое время смотрел на меня широко раскрытыми глазами, словно ничего не понимая, потом рассмеялся.
— Один-ноль в твою пользу,
— А ты не можешь?
— Мне этого не требуется. Я с утра подкрепился. Автобус, чихая, скрипя, стал спускаться в долину. Я снова посмотрела в окно. Небо по-прежнему голубое и чистое, а с земли к нему тянулось черное грязное облака Запахло кислой гарью. Я догадалась: сжигали остатки нефти. Дым густыми клубами поднимался из оврага, и этот густой черный столб нес в сердце тревогу, словно предвещал какую-то большую беду. Василь тоже посмотрел в окна. ~~ Да... Если подумать, то ведь это безобразие. В прошлом году вот так же жгли остатки нефти» которая скопилась возле очистительной установки. Пожарники даже дежурили. Все кругом заволокло. Нефть так полыхала, что, казалось, загорелись небо и земля. Неподалеку проходила труба от одной скважины, так она до того раскалилась, что лопнула и взорвалась. Из соседних городов приезжали пожарные машины. Воду лили рекой, а пожар все сильнее разгорался» Тогда решили с помощью бульдозеров засыпать пламя землей. Народу собралось, можно подумать, конец света пришел. У всех в руках ведра, лопаты, а что ими делать, если ближе двадцати метров к очагу пожара не подойти.
— И как?
— Потушили с грехом пополам.
Берег реки— чад муравейник. Черноморское побережье, да и только. Куда ни глянь — палатки, буфеты и скопища людей. Гвалт веселый и гомон купающихся доходил до самых Нарышских гор. Кого только здесь нет старые и малые. Василь разделся в одно мгновение и бросился и воду. Тело у него загорелое, налитое силой. И плавает он здорово. Я только успела раздеться, а он сплавал к противоположному берегу Ика и вернулся обратно. Наш Ик, конечно, не море, но и речушкой его не назовешь.
Я не отношу себя к искусным пловцам, но на воде могу держаться долго. Плавать меня, научила мама. Помню, как-то раз пала и мама принялись соревноваться. Мама нырнула в воду, папа за ней. Секунды, пока они были под водой, мне показались вечностью. Но вот вынырнул отец, с шумом вдохнул воздух и оглянулся по сторонам. Мамы не было. Папа крикнул мне: «Анруся, мама опять нырнула?» Я ответила: «Нет». Папа снова нырнул, снова вынырнул, а мамы все не было.
Мне стало страшно. Я заорала во все горло, и мама, наверное, даже под водой услышала меня. Она тут же вынырнула. А я не могла успокоиться и продолжала реветь. Они выбежали на берег, мама принялась успокаивать меня, а папа проворчал: «Ребенка напугала. Разве можно так долго оставаться под водой?» — «Можно, если можешь»,— смеялась мама и победно поглядывала на отца.
Берег — мелкий белый песок, смешанный с ракушками. Хороший, чистый песок. Я беру его пригоршнями и тонкой струйкой сыплю себе на ноги. Приятно! Василь собирает ракушки, складывает маленькую горку.
— Анруся,— говорит он, не поднимая головы,— нравится тебе твоя работа?
— Не знаю, Василь. Но я, кажется, уже привыкла. Во всяком случае, пока никуда не собираюсь уходить.
Василь переворачивается на спину. Весь живот и йоги его в песке.
— По-моему,— говорит он, прикрывая глаза рукой от солнца,— только о работе и печемся. А о другом забываем.
— О чем именно?
— Не умеем мы отдыхать.
— Тоже мне сказал. Чем же мы, по-твоему, занимаемся сейчас? Разве не отдыхаем?
Василь приподнялся, уперся на локти, посмотрел на меня. А я закрыла глаза и тихо для себя запела. Я не помню, какую я пела песню, да и песню ли? Наверное, я просто пела без слов, вела одними гласными мелодию. Не помню, долго, нет ли продолжалось мое пение и хорошо ли было оно, но только Василь, когда я замолкла, осторожно коснулся моего плеча и спросил:
— Анруся, правда, что ты мечтала быть актрисой?
— То была мечта школьницы, Василь,— ответила я со вздохом.— В жизни все далеко не так, как мечтается в школьные годы.
— Школьная мечта. Интересно! — Василь от возбуждения даже сел.— А что ты сделала для того, чтобы осуществить свою мечту?
Я не ответила, лежала все так же с закрытыми глазами.
— Молчишь? Я понимаю. Раз первая попытка не удалась, значит, и мечту побоку. Не так ли? Тебя не приняли в театр, твоя мечта стать оперной певицей лопнула и ты лапки кверху. А ты пела в школе, у тебя хороший голос. Почему же тебе не пойти хотя бы для начала в художественную самодеятельность. Это же малая, но ступенька к мечте! Ты же сдалась, руки опустила.
— А у тебя... у тебя самого есть мечта? — спросила я и посмотрела на Василя с интересом. Его серые глаза, не щурясь, смотрели на самое солнце. Темные брови приподняты, красивое лицо серьезно, соломенные волосы, подсыхающие после купания, косицами топорщатся в небо, придавая ему смешной мальчишеский вид,
— У меня жизнь сложилась несколько иначе, чем твоя,— начал Василь, все еще глядя в небо.— Если бы я мог, как ты, без помех окончить десятилетку, я бы знал, что мне делать. Когда мне исполнилось пятнадцать лет, умер отец. Мама болела и нигде не работала. Пришлось перейти в вечернюю школу, поступить на работу. За день на работе намаешься, а на уроках глаза хоть спичкой подпирай. Теперь все позади. На выпускном вечере обмыл четыре тройки одной поллитровкой, чтобы в итоге пять было, и аминь! Осень пробовал сунуться в политехнический. Срезался. Вечера стали свободные, времени столько — девать некуда. Запрягся я в общественную работу. Заделался активистом. Организовал кружок художественной самодеятельности. На работе тоже активность развел, что не очень понравилось некоторым начальникам. Критика. Гали-абый пил, и в газете появляется карикатура. Мое художество. Гали-абый увидел, взбесился. «Чья мазня?» Кто-то сказал. Старик перестал здороваться. Проходит мимо индюком. В один прекрасный день Гали-абый за пустяк влепил мне выговор. Ты знаешь, куда идет наша нефть. Она должна быть чистой, кондиционной. Но можно ведь слить из отстойника и не отстоявшуюся нефть. План вверх, качество вниз. В резервуаре-отстойнике три метки. Первая — чистая нефть, вторая — хорошая, а третья сливается в озеро. Сливается отличное сырье для химической промышленности. Соль, остатки кислоты НЧК. А Гали-абый ради перевыполнения плана остатки сжигает. Я взял я написал обо всем в районную газету. Начались проверки, заинтересовался народный контроль. Нашли виновников. Все получили по выговору, а мне пришлось уйти из диспетчерской. Без всякого-якого сняли с пульта. Вместо меня пришел туда Гиляз. Вот тебе и справедливость. Пробовал я бороться. Не получилось. Жилка слабоватой оказалась у меня. Ладно,— Василь пристукнул кулаком по песку.— Пойду учиться! Я докажу, что не может быть хвостов в нефтепродуктах. В нефти все ценное, буквально все! На коллектив я не в обиде. Многие меня просто не поняли. План — дело государственное. Но вопрос, за счет чего и как его перевыполнять? За счет того, что пускать на ветер часть народного добра,— такое перевыполнение не поощрений заслуживает, а строгого наказания.
Я слушала Василя с интересом. Удивительное дело, как этот парень на многое открыл мне глаза. Ведь до сих пор я делала на работе только то, что мне приказывали, не задумываясь, не интересуясь даже, куда, зачем качаем мы эту нефть. Я хотела и дальше слушать Василя, но он рывком поднялся с песка, схватил меня за руки..
— Пойдем искупаемся!
— Пойдем.
Мы побежали к реке, и все, что говорил Василь, тотчас улетучилось из моей головы. Мы бултыхнулись в воду и поплыли рядом. Не успели и нескольких метров отплыть от берега, Василь спрашивает:
— Анруся, ты не устала?
— С чего это я должна устать? Вот чудак,— отвечаю и смеюсь я.
— А вон до тех ив доплыть сможешь?
— Если захочу, могу и дальше.
— Ой-ой, - смеется Василь и, несколькими взмахами рук обгоняет меня, доплывает до ивняка и исчезает под ним.
Я тоже подплываю к ивам, хватаюсь за ветку. Все-таки далеко заплыли. Я часто дышу, ищу ногами дно, не достаю.
— Иди сюда,— слышу голос Василя, и он тут же берет меня за руку, подтягивает к себе, и я уже как в шатре под плакучими ивами. Ноги мои касаются мягкого ила, но из воды выступает лишь моя голова.
— Иди ближе к берегу, берись вот за эту ветку,— говорит Василь и опять подтягивает к себе.
Вот теперь довольно твердое дно, и в воде я лишь по грудь. Дышится совсем легко. Василь встряхивает головой, глаза его смеются.
— Ах, как хорошо здесь! —говорю я.
— Бедная ива, я зачем ты плачешь,— говорит Василь, срывает листочек.
— Здесь, наверно, раки водятся. Берег такой крутой,— замечаю я с испугом.
Василь принимается обследовать берег, но ничего не находит, потом ныряет я хватает меня за ногу, Я визжу и, резко оттолкнувшись, уплываю на несколько взмахов чуть ли не на середину реки. Василь быстро догоняет меня, в мы плывем наперегонки к противоположному берегу.
— А я думала, это рак.
— А что, тебя кто-нибудь цапнул?
— Цапнул.
— Тогда только рак.
— Как бы не так,— смеюсь и грожу пальцем Василю. На берегу меня охватывает дрожь.
Василь замечает это, предлагает:
— Пойдем где-нибудь перекусим и согреемся. Я голоден, как волк, а ты уж и подавно —с воздуха мальков-то.
Мы смеемся.
— Бежим воя тот парк. Там явно горячий кофе я горячие беляши. 9
— Бежим!
Василь берет меня за руку, и мы мчимся как угорелые к ларьку»
Я хохочу, хохочет Василь. Люди смотрят на нас, улыбаются, Я все это вижу. А видит ли Василь? Кажется, он сегодня видит только меня одну.
7
В цехе стоит постоянный гул. Сначала я уставала от него, мучилась от запаха газа, а теперь стала привыкать. Привыкла и к тому, что за день несколько раз поднимаюсь по металлической лесенке на резервуар, беру пробу, замеряю, отношу колбы в лабораторию Назии. Она их проверяет, затем сдает старшей лаборантке. Старшая лаборантка ставит стеклянную колбу на электрическую плиту. Черев несколько секунд нефть в колбе начинает кипеть, делиться на различные фракции. Лаборантка определяет количество соли и воды, записывает в бланке, и я отношу результаты мастеру
Гали-абый. Если в составе нефти соли или воды окажется чуть больше стандартной нормы, мастер идет к Гилязу, который сидит у пульта автоматического управления очистки нефти, приказывает:
— Прибавь дисолвана. Да следи получше за процессом.
Часто в диспетчерскую заходит Василь. Он теперь слесарь-автоматчик. Через плечо у Василя сумка с ключами, на голове берет.
— Здравствуй, Анруся! — Привет!
— Как дела?
— Все так же. А у тебя? Что-то вас не видно совсем?
— Дела заели. Не надумала в клуб прийти, певица?
— Не смейся; Василь.
— Я и не смеюсь вовсе. Приходи, ждем.
— Я же вечерами хожу в техшколу.
— Ну, это не причина. Репетиции у нас бывают и по -воскресеньям. Можешь вполне приходить хотя бы раз в неделю. Приходи. Начало в шесть вечера.
Я не знаю, что ему ответить, а Василь ждет. Туфли запачканы нефтью, грязная синяя спецовка небрежно застегнута на последнюю пуговицу. В прищуренных глазах ожидание и затаенное волнение.
— Нет, не могу,— возражаю упрямо.
— Зря,— огорчается Василь.
— Ладно, . уговорил. Приду,— сдаюсь я. Гали-абый посылает меня взять пробу из седьмого
резервуара. Иду к седьмому. Оглянулась и помахала рукой Василю. Он все так же стоит с перекинутой через плечо сумкой, улыбается мне вслед
На планерке, не глядя в мою сторону, Гали-абый сказал:
— Девушки, если будем так работать, останемся в этом месяце без премии. Сумеем сдать еще две тысячи тонн, премию получим. Все зависит от вас, красавицы.
— А Фатих Гафиятович сказал, что план выполним. Гали-абый прищуривается, испытующе смотрит на вас. Прибежал Гиляз.
— Гали-абый,— прокричал он,— вас в лабораторию зовут.
Я пошла вместе с Гали-абый, Навстречу нам спешила старшая лаборантка Лейсан. На ней лица не было. Увидев Гали-абый, она остановилась.
— Гали-абый, в последней пробе много воды и солей больше пятидесяти миллиграммов. Удельный вес нефти высокий. Что случилось?
— Распоряжение Фатиха Гафиятовича,— ответил хмуро мастер.— Нефтепроводчики в курсе дела.
Лейсан недоуменно пожала плечами, скользнула взглядом по резервуарам, по парку, по зданию диспетчерской, повернулась и пошла в лабораторию. Я смотрела на ее длинную белую шею, на волосы, уложенные так, словно собиралась в театр, где должна играть . королеву, смотрела на ее бусы из диковинных ракушек, на стройную фигуру в модном платье. Шла Лейсан легко и красиво. У дверей лаборатории остановилась.
— Гали-абый, сейчас же меняйте режим! Слышите?
— Не шебурши. Я выполняю приказ начальства, Вот сам Фатих Гафиятович вернется, ему и говорите.
Лейсан бросила на мастера сердитый взгляд, но ничего не сказала и быстро ушла в лабораторию. Я заторопилась за ней.
—- Что я им должна написать? Фальшивый анализ? — нервничала Лейсан.— А может, мы ошиблись в прежнем анализе? — спросила у Назии, которая сидела за лабораторным столом.
— Не знаю, Лейсан Хафизовна.
— Что значит: «Не знаю»?! Надо знать! И знать очень точно. Удивительная ты девушка, Назия. Ко всему ты равнодушна.
Назия обиделась, опустила глаза.
— Я, что ли, виновата, Лейсан Хафизовна,—голос Назии дрогнул,— анализы точные, можете проверить.
— Мы, Назия, головой отвечаем за анализы с каждого резервуара, головой. Известно тебе это или не известно? Через наши руки проходит то самое «черное золото», которое должно идти на нефтеперерабатывающие заводы. Анализы — целиком на вашей совести и от-вет-ствен-нос-ти,— произнесла Лейсан подчеркнуто последнее слово.—Давай еще раз проверим. Вот эта колба из девятого резервуара. Проба взята утром. Так, Анруся?
— Да,— подтвердила к растерянно, чувствуя за собой какую-то вину,
— Иди-ка, Анруся, сними еще одну пробу, контрольную. Возьми из трех слоев.
Я взяла колбы и побежала к девятому чану, откуда только что принесла пробу моя сменщица Нина Ионова.
Забралась на крышу резервуара и стала брать пробы из трех слоев.
Девятый резервуар расположен у самого леса. Стоит он как-то в стороне, особняком. Это самый большой резервуар, он вмещает вдвое больше нефти, чем остальные. Ну и высоченный же он. Я чувствую себя так, будто поднялась на крышу семиэтажного дома. Хорошо виден город. В низине, по правую сторону от цеха, нефтеуловитель. После очистки нефти от воды и солей туда сбрасывают нефтяные фракции, реагенты и, по мере накопления их, поджигают.
Я уже хотела спуститься по лестнице с резервуара на землю, но тут увидела, что ко мне поднимается Василь.
— О, как здесь, оказывается, хорошо! Красотища! Анруся, сколько раз в день ты поднимаешься сюда?
— На резервуары, что ли?
— Ну, да.
— За смену раз пятнадцать, иной раз и двадцать.
— Ого! Вот где хорошо тренировать дыхание. Василь разговаривает со мной, а сам смотрит в сторону «амбара».
— Послушай, Анруся, вчера поверхность озера блестела?
— Блестела. А что?
Блестела, говоришь? — переспросил он.
— Да оно всю неделю эту одинаковое. Как зеркало сверкает.
— Зеркало-то, зеркало, а вчера из восьмого сюда слили нефть преждевременно.
— Кто слил?
— Тот, кто этим распоряжается. Дай мне колбы, я тебе помогу.
Василь поспешно начал спускаться по лестнице. На земле он отдал мне колбы и попросил:
— Анруся, иди поскорее сдай колбы, возьми другие и быстро возвращайся сюда. Мы с тобой сходим к «озеру». Это задание «Прожектора».
— Мы же берем оттуда анализы раз в месяц.
Василь так взглянул на меня, что я тут же сказала:
— Ладно, приду.
Я побежала к лаборатории, отдала полные колбы, взяла пустые и побежала обратно. Василь уже стоял у забора отстойника и ждал меня. Сумеешь перелезть?
— Пойду через проходную. Через забор боюсь. Чего доброго еще ноги переломаю.
— Не волнуйся, я тебе помогу.
«Э, была не была», я вдруг решилась, встала ему на плечи я забралась на забор. Спуститься с забора по брусьям, удерживающим забор,- уже не составило труда. Василь же перебрался через забор, как кошка.
— Хорошо, что не протянули поверху колючую проволоку, было бы у нас приключение,— сказал Василь, оглядывая забор, меня, и засмеялся.— Возвратимся через проходную.
— Что ты собираешься делать? — спросила я.
— Я же тебе сказал: задание комсомольского «Прожектора», Надо взять анализ из этого «Золотого озера».
— Но мы ведь и так берем пробы регулярно!
— Раз в месяц? Да и то для формы. А надо взять пробу в том месте, где смесь поступает непосредственно из цеха.
Мы подошли к «Золотому- озеру».
— Где вы берете пробу?
— Вон у тех лестниц.
Я указала на железобетонные лестницы, в метрах ста от цеховых труб.
— Вот видишь. А нам нужна проба непосредственно из места, где смесь стекает из резервуаров, на выходе.
Василь взял у меня колбы и по пропахшему нефтью и парафином берегу стал спускаться к трубам. Из труб выбивался поток мутной воды.
— Василь, утонешь!
— Стану тонуть — будешь спасать!
С трудом шлепая по вонючей жиже, он подошел к трубам. Набрал в две колбы вытекающую из труб жидкость, заткнул пробками, осторожно пошел ко второй трубе и вдруг поскользнулся. Я вскрикнула, а он провалился по пояс в вязкую массу. щ Не бойся, Анруся, тут не глубоко, Я сейчас.
— Я... не боюсь,— ответила я, стараясь не показать испуга.
Глубоко увязая, Василь дошел до второй трубы, наполнил еще две колбы. Когда выбрался на берег, посмотрел на себя и расхохотался. Не удержалась от смеха и я.
— Вот теперь я похож на настоящего нефтяника,— балагурил Василь.— Ну, да ладно, в душе отмоюсь. Пошли!
— Я же тебе сказала, утонешь.
Значит ты и виновата. Сглазила. Ай-ай... Но ты не волнуйся, я не суеверный и везучий.
— А ожога у тебя не будет, ведь там кислота?
— Не беда. Умру, люди скажут: этот человек погиб, спасая народное добра
— Постой, как же ты пойдешь в лабораторию в таких брюках? И домой...
— А я сейчас их сниму.
Я покраснела, как кумач, покраснел и Василь, смутился.
— Не волнуйся, Анруся, это же рабочая одежда. Я переоденусь, А с лабораторией ничего не случится, если я к вам и в этих брюках загляну,
В лаборатории две колбы он отдал Лейсан две взял е собой.
—- Лейсан Хафизовна, сделайте, пожалуйста, анализ.
— Что это? Откуда?
— Это из «Золотого озера»,— сказал Василь серьезно.— Для комсомольского «Прожектора».
— А-а,— Лейсан кивнула, что-то соображая, и, взяв колбы, прошла в соседнюю комнату.
Когда Василь ушел, Назия посмотрела на меня с усмешкой.
— Что-то ты очень часто стала менять парней, Анруся.
— Не смейся, Назия. Василь выполняет задание комсомольского «Прожектора», А меня взял к себе в помощники.
— Хороша помощница, Назия! Вернулась Лейсан.
- Анруся, отнеси Гали-абый анализы и скажи» пусть режим остается прежним. Анализы из девятого хорошие,
Я отправилась в диспетчерскую.
Гали-абый взял анализы, положил себе в папку, даже не взглянув ни на анализы, ни на меня.
Я вернулась в лабораторию, взяла новые колбы и пошла к одиннадцатому резервуару. Сегодня он был полон, и мы должны были «черное золото», как говорил Гали-абый, откачать на нефтеперерабатывающую станцию, Фатих Гафиятович распорядился подготовить по одиннадцатому все данные для второй вахты и торопил Гали-абый. Гали-абый торопил меня.
— Поживее,— сказал он, встретив меня в пути.— Одна нога здесь, другая там. Слышишь?!
Я с трудом влезла на крышу одиннадцатого резервуара. Наполнила колбы и только спустилась, как передо мной вновь появился Гали-абый.
— Анруся, анализы из этого резервуара на сегодня не нужны. Возьмешь завтра. Фатих Гафиятович распорядился оставить здесь нефть еще на одни сутки.
Я пожала плечами, вылила содержимое колб на землю и вернулась в лабораторию. В лаборатории сидел сам Фатих Гафиятович. Как только я вошла, он встал и обратился к Лейсан.
— Ну-ка дайте анализы из «Золотого».
— Они еще не готовы.
— Как только будут готовы, срочно пришлите мне! Фатих Гафиятович вышел из лаборатории. Лейсан тяжело вздохнула. Я сказала:
— Гали-абый распорядился не брать анализа из одиннадцатого.
— Хорошо. Иди на десятый,
Я взяла пробу из десятого резервуара. Шла не торопясь мимо диспетчерской. Услышала голос Гали-абый, остановилась.
— Идите сейчас же,—приказывал Гали-абый двум парням.
— Раньше всегда сжигали в конце месяца,— упрямился один из парней.
— Конечно, в конце,— поддерживал другой.
—Делайте то, что говорят! Ваше дело выполнять,— сердился Гали-абый.
— А где пожарники?
— Будут пожарники.
Парни ушли. Гали-абый заметил меня, подошел,
— Анруся, доченька, иди-ка принеси анализ с девятого еще раз. Спрашивают со станции. Пусть один Экземпляр будет у меня.
В лаборатории сидела одна Назия.
— Техшколу еще не бросила? — спросила вдруг, как только я вошла.
— И не думаю.
— Значит, в диспетчеры метишь?
— Почему бы и нет.
— Разве тебе не нравится в лаборатории? Лейсан-апа говорит, что при желании ты можешь стать лаборанткой.
— Почему она этого не скажет мне сама? Впрочем, не хочу. Я скоро кончаю курсы и буду диспетчером.
Назия полистала книгу, лежащую перед ней, захлопнула, поправила прическу.
— Приходи сегодня к нам, Анруся. Вечером. Папа уехал в Казань. Мама на курорте. Приходи. Парни будут. Магнитофон...
— Не знаю. Василь в клуб приглашал. Я обещала прийти.
— Зачем?
— Хочу записаться в хор.
— Хочешь поехать в Казань. Никак не расстанешься с мечтой. Похвально.
— Мне хочется петь, Назия. Не веришь? Правда, очень хочется. Ты помнишь, когда училась в школе, я ездила в Казань на смотр я заняла второе место. Помнишь, я получила грамоту и именные часы.
— Да не хвастайся ты, пожалуйста, своими часами, которые не стоят твоей полумесячной зарплаты.
— Это же награда.
Вошла Лейсан. Она была чем-то взволнована, в глазах злость и обида.
— Что случилось, Лейсан Хафизовна? — спросила Назия.
— Послушай, Назия, были у нас сегодня лаборантки из нефтеперекачивающей станции?
— Что-то не видела, Лейсан Хафизовна.
Лейсан посмотрела на меня. Ну и красивая же эта Лейсан!
- Анруся, - обратилась Лейсан ко мне, стараясь не встречаться взглядом,— Иди позови сюда Василя, его вызывает Фатих Гафиятович.
Василь — слесарь. Он всегда на одном месте, и найти его легко. Проходя через операторскую, я столкнулась с Гилязом. Гиляз в рабочей спецовке, лицо мрачное. Поздоровался нехотя, Я спросила, не видел ли он Василя. Спросила просто так, чтобы заговорить.
— Был только что— ответил Гиляз.— Твой Василь перемазался в нефти, как мышь, попавшая в каты к. В душ пошел отмываться.
Душ далеко, у самых ворот, во второй насосной. Устала, но идти надо. По пути посмотрела в сторону «Золотого озера». Оттуда, заслоняя небо, поднимались черные клубы дыма. И тут появился Василь. Он крепко шкал мою руку.
— Что это, Анруся?
— Не знаю, наверное, горит «озеро».
— Анруся,— Василь заторопился,— я побежал в центральную лабораторию.
— Тебя вызывает Фатих Гафиятович.
- Скажи, что я в центральной лаборатории.
8
На другой день рано утром меня позвал Гали-абый.
— Анруся, ты на девятый резерву сегодня не ходи. Нефть там должна отстояться еще одни сутки.
— Так долго?
— Долго, конечно. Но туда поступила нефть с большим содержанием воды. Гафиятович приказал повременить.
— Пожалуйста,— сказала я.
В обеденный перерыв у входа в столовую я встретила Василя.
— Здравствуй, Анруся!
— Здравствуй.
На нем был новый комбинезон и новый берет.
— Не успели мы вчера.
— Как не успели? Мы же взяли анализы.
— Анализы нормальные. Таковы данные вашей лаборатории.
— Значит, зря старались? — спросила я.
— Пока выходит та. Посмотрим что покажут анализы лаборатории центральной.
Некоторое время мы стояли молча. Василь озабоченно смотрел в сторону резервуаров.
— Третий день не откачивают нефть из девятого. С чего бы это, Василь? — опять спросила я.
— Наверное, нефть не отстоялась Ты брала оттуда анализы,
— Сегодня не брала.
— Как не брала?
— Гали-абый не велел. Сказал, что там нефть должна отстояться еще одни сутки. Много воды.
Василь некоторое время стоял в недоумении. Потом пнул сапогом камень, величиной с кулак, и пошел прочь.
Отыскал он меня в конце смены. Лицо злое и одновременно растерянное.
— Анруся, вчера девятый полон был?
— Да, всклень.
— Сегодня он пуст.
— Как пуст?
— Так, пуст.
— А анализы?
— Анализы? Видимо, взяли без тебя. Василь нахмурил брови, сжал кулаки.
— А мы говорим о комсомольском «Прожекторе». Нас надувают на каждом шагу.
— Может быть, мы ошиблись, Василь?
— Мы? Нет, мы не ошиблись.
Лицо Василя раскраснелось, на скулах заиграли желваки, глаза, потемнели.
— Сегодня собрание. На собрании все проясним! Василь, Василь! Нельзя так горячиться.
Василь смутился. Немного успокоился. — Ладно,— сказал он,— приходи на собрание.
Что за человек Василь? Вечно недоволен. Собой недоволен и других постоянно винит. Его завалили общественной работой, а он молчит. Даже рад, кажется. Худрук, цеха, редактор сатирической газеты, член «Прожектора», дружинник. Не знаю, понимает ли Василь меня, но я его, кажется, стала понимать. Его волнует все. Он говорит то, что думает, а от меня у него нет ни секретов, ни тайн. Он постоянно что-то ищет, что-то предлагает. Самые мелкие неполадки он воспринимает как большую беду. Он не может быть равнодушным и изливает чаще всего душу мне. Я рада и, хотя я совсем неопытна, стараюсь ему помогать.
...Собрание началось ровно в шесть вечера. Как водится на такого рода производственных собраниях, много говорили о планах, обсуждали их шумно, спорили. Начальник цеха Фатих Гафиятович говорить красиво умел и знал это. Говорил он долго. После него выступил главный инженер. Парторг цеха Синев призвал молодежь быть инициативной, идти в ногу со временем, постоянно помнить об интересах государства. Я думала о Василе. Будет ли он выступать, что скажет?, Я искала его глазами, но не находила.
Присутствовал на собрании инструктор райкома Айхал Каримович. Инструктор райкома долго держал речь. И в этой речи сказал после значительной паузы.
— ...Товарищи, у вас случается так, к сожалению» что иногда потребителям отправляется не совсем качественная нефть. Ради плана упускается качество. Такие случаи наблюдались в прошлом, они обсуждались, принимались меры, и теперь такие случаи — редкость, Но они есть, и каждый такой случай — ЧП. Между тем у вас в коллективе есть еще люди, которые единичный факт возводят в закон, клевещут на коллектив, бро« сают на него тень. Мне очень жаль, что, говоря о таких людях, я имею в виду конкретно некоторых молодых людей. Им бы их энергию направить на дело, а не на выискивание промахов и ошибок старших товарищей Я не буду называть фамилии, думаю, они свои ошибки сами поймут и сделают соответствующие выводы.
У меня загорелись щеки, что-то оборвалось внутри. «Это он о Василе»,— догадалась я. И что же теперь скажет Василь, если даже решится выступить?
— Называйте фамилии! — крикнули из зала, Айхал Каримович пожал плечами. Сказал
— Если у этого человека есть совесть, то он поймет свою ошибку и исправит ее.
Конечно же, Айхал Каримович Хайдаров, инструктор из райкома, говорил о нас, и прежде всего о Василе. Неужели он всерьез думает, что Василь занимается клеветой, склоками. Клевещет, скажем, на того же Гали-абый? Боже, как страшно и обидно слушать. И это говорит Хайдаров, кого так уважает Василь.
В зале на некоторое время воцарилась тишина. И в этой тишине было только слышно, как шептались люди. Но вот тишину нарушило иное шум шагов. По проходу, между скамейками, к трибуне шел Василь, Вернее, он не шел, он почти бежал. Он даже не стал подниматься по лесенке на сцену, он вспрыгнул на нее и подошел к трибуне. Зал загудел. Кто-то крикнул: «Наверно, это и есть «клеветник», кто-то засмеялся.
— Давайте не будем играть в прятки!—заговорил Василь.— Хватит! У меня к вам один вопрос, Айхал Каримович. Кто он, этот клеветник, о котором вы говорили? Тут нет чужих людей, так что можно называть всех по имени.— Василь подождал ответа Хайдарова. Не дождался, продолжал; — Тогда я скажу, кто этот клеветник. Клеветником назвали меня. Я, выходит, клеветник.— Василь поднял руку, успокаивая гул в зале.— Товарищи! Я должен прямо сказать; тот, кто спустил с девятого чана нефть, сидит здесь, среди нас.— Зал зашумел, загудел, как улей.— Да, я сказал Айхалу Каримовичу об этом. Они проверили озеро, но уж после того, когда нефть сгорела. А до этого мы, члены комсомольского прожектора цеха, взяли пробу слитой в тот день нефти, и результаты плачевные, Айхал Каримович.— Василь повернулся к инструктору.— Я просил вас, Айхал Каримович, внести ясность, а вы даже не поинтересовались результатами.
— Проверили результаты,— бросил реплику Хайдаров.— Проверкой занималась комиссия. Анализы нормальные.
— Очень хорошо. В таком случае, давайте доведем дело до конца,— продолжал Василь.— Значит вас, Айхал Каримович, убедили, что анализы нормальные, что ничего такого нет и не было? А я вот отнес пробы в центральную лабораторию. И вот результаты,— Василь вытащил из кармана какие-то бумаги и передал в президиум. Фатих Гафиятович и сидевший рядом с ним главный инженер поочередно просматривала бумаги, Василь терпеливо ждал, пока они ознакомятся с их содержанием, и, глядя в сторону президиума, бросил: — По-моему, результаты красноречиво говорят, что дела у нас обстоят не блестяще. Значит, не клеветой занимаются молоды, а некоторые старые очковтирательством!
Бумаги с анализами попросили в зал. Их передала вниз, и они пошли по рукам, Василь продолжал»
— Я хочу сказать, товарищи, в последнее время преждевременная откачка нефти из отстойников участилась. Ради перевыполнения плана мы сжигаем народное добро. Очищенная нефть не доводится до нужной, кондиции. И все ради того, чтобы во что бы то ни стало вы полнить план, «Черное золото», которое мы очищаем, должно быть действительно золотом!
На этом Василь свое выступление закончил. Я после собрания, не чуя от радости под собою ног. Мне хотелось обнять и расцеловать Василя. Но хорошо, что этого не случилось. На другой день я опоздала на работу, и Василь разрисовал меня в сатирическом листке.
9
Через открытую дверь хорошо просматривается вся территория нашего цеха. Из котельной доносится легкое гудение, из насосной — слаженный шум моторов. По крыше седьмого резервуара ходит моя сменщица Инна Ионова. Она зачерпывает нефть маленьким ковшом и разливает по колбам, затыкает пробкой, ставит рядком в корзину. Из диспетчерской слышны голоса.
Я выхожу из цеха и через вспаханное поле шагаю в город. Правда, из цеха в город ходит автобус, но я хочу пройтись пешком. Поле темное, вдоль дороги деревья роняют желтую листву. Осень, но еще по-летнему солнечно и тепло. Бабье лето. Заиграл легкий ветерок, зашелестели раскрашенные осенью в разные цвета листья, заговорили тихо о чем-то между собой: наверное, секретничают о каких-то тайнах, известных только им. Солнце еще довольно высоко. Громко кричат галки, грачи. Одни собираются улетать, другие — их провожать. На южной стороне неба тяжелые, свинцово-темные облака. Они ползут прямо к солнцу. Облака быстро густеют, набухают. Вот уже черная туча заслоняет всю южную сторону неба и, похожая на крылья огромной мрачной птицы, закрывает солнце. Все потемнело кругом, усилился ветер, он теперь не играет листьями, а гонит их вдоль дороги. И.они кружатся в суматошном танце. Птицы сразу исчезли, попрятались. Я думаю о Василе. Я хочу его видеть, хоти обида на него еще свежа в памяти. Да, мое гордое девичье сердце точит обида. После той глупой карикатуры я никогда первая с ним не заговорю, никогда! Ветер все крепчает, рвет мое платье, я спешу вырваться на большак. Почти бегу по обочине асфальтированной дороги, и все-таки меня догоняет Лейсан:
— Уф, насилу настигла. Она взяла меня под руку.
— Сейчас дождь пойдет. Побежим или пусть намочит?
— Не сахарные, не растаем.
— Это, Анруся, правда и неправда. Мы, женщины, сахарные. От дождя не таем, а вот от счастья можем вполне.
Она посмотрела на мою новую кофточку, на узкую зеленую юбку, на белые туфли.
— Ты это специально для бюро нарядилась? — И, не дождавшись ответа, спросила:—Анруся, ты хоть знаешь, кто влюблен в.тебя?. Нет. О боже! Как ты молода еще и не знаешь даже, кто в тебя влюблен.
— Вы тоже очень красивы, Лейсан. Вас тоже любит.
— Я слышала, что ты хорошо поешь,— вдруг совсем о другом заговорила Лейсан.
— В школе пела.
— Ну и что?
- Ничего, то были школьные годы. Все в жизни проходит. Даже молодость.
— Ты рассуждаешь как взрослая.
— Это не я. Так говорит моей отец.
По дороге, обгоняя нас, сплошным потоком бегут машины. Поверхность асфальта зарябилась от дождя. Мы поднимаем руки, но машины проходят мимо. Наконец, одна остановилась. Какой-то лысый дядька открыл дверцу.
— Куда вас подвезти, красавицы?
— Вахит-абый, дорогой, спасай,— затараторила Лейсан, влезая в машину.
Вахит абый довез нас до самого центра города. Мы поблагодарили его и сошли напротив Дворца культуры нефтяников. В городе, оказывается, дождь и не -капнул— тучи ушли вдоль реки И к, в сторону Уральских гор.
— Ты на него не сердись, Анруся,— сказала Лейсан, присаживаясь на скамейку.
— На кого?
— На того, кто любит тебя.
— Кто он, хотела бы я знать?
— Тебе сколько? Ах да, восемнадцатый пошел,— сказала Лейсан, вздыхая.— Восемнадцатый,— растянула она.— В твоем возрасте я впервые встретила Айхала. Был он тогда...
— И вышли замуж?
— Нет. Вышла замуж я после окончания института. А потом влюбилась. Как увидела, так и влюбилась. Инженер. Красивый, умный.
- Почему вы так говорите, Лейсан?
— Вся беда в том,— вздохнула она, словно разговаривая сама с собой,—что мы не умеем отличать счастье от несчастья. А счастье, оно, оказывается, бывает разное. Одно — когда бываешь вот такой молодой и глупой, как ты, а другое — когда начинаешь жить с мужем. Эх, Анруся, есть такие вещи, про которые каждой встречной не расскажешь. Кто ты мне? Работаем в одном цехе, только и всего. А поговорить по душам хочется.
Лейсан притихла. Лучи солнца падают на магазин .через дорогу. Витрины пылают огнем. Я смотрю в глаза Лейсан, и мне кажется, что в глазах ее тоже пылает огонь.
— Неужели вы несчастны, Лейсан?
— В молодости, Анруся, любовь вспыхивает быстро. Она вспыхивает просто, даже когда кто-то говорит тебе: «Я люблю». А в зрелые годы любовь иная.
— Лейсан, вы любите Айхала-абый?
— У нас семья, ребенок. Долг. Любовь и долг. Огонь и вода. Я, Анруся, люблю другого. Быть может, со временем это пройдет, я обрету покой, а сейчас мне трудно, об этом не говорила никому и удивляюсь, почему это вдруг сразу все выпалила тебе. Наверное, оттого, что не в силах больше скрывать. Устала таиться.
Лейсан, обхватив голову руками, склонилась к коленям. Сидела так долго, потом вдруг выпрямилась.
— Анруся, Василь — резкий парень. Не правда ли, слишком прямой? Но он тебя любит. Очень любит.
— Что вы говорите, Лейсан! Но я... я его не люблю,— почти выкрикнула я.
— Глупая,— Лейсан ласково заглянула в мои глаза.—Это тот человек, который способен понять, помочь. Он не сгорит мотыльком, он не сентиментальный, он сильный. Он может быть опорой, а это так важно. Он может осуществить и свою мечту и другим помочь осуществить ее.
— А я ни о чем не мечтаю. Так, плыву себе по течению, куда вынесет.
— Зря. Я любила Айхала. Он был вроде твоего Василя — прямой. Готов был на любую жертву ради правды и справедливости. Айхал был мой идеал. И не разглядела я, что для него правда — правда ради правды. Он не людей любил, он любил принцип. Он был уже тогда сухарем, а с годами еще больше высох.
— Сухарь? Почему сухарь?
— О, Анруся, если и дальше так пойдет, то в один прекрасный день я взорвусь, взорвусь, как бомба.
Я с удивлением смотрела на нее, ждала, что скажет Лейсан дальше. Но она "Как быстро вспыхнула, так же быстро успокоилась. Взглянула на часы, удивленно покачала головой.
— Я пошла. Мне пора за ребенком. Приходи к нам, Анруся. По вечерам я бываю одна.
Спасибо, Лейсан, я приду.
...И на другой же день я отправилась к Лейсан. Мне очень захотелось посмотреть, как живут семейные люди. То, что я видела дома, я не считала настоящей семейной жизнью. Мы с мамой были одно, отец же — другое, хотя они и понимали друг друга. Я никогда не видела, чтобы отец хоть раз приласкал мать. Когда, она задерживалась на работе, он долго-долго смотрел на улицу, откуда должна появиться мама, мрачнел, хмурил брови. Только и всего.
Пересекаю улицу Ленина, выхожу на улицу Такташ и, свернув за угол, вижу четырехэтажный дом, где живет Лейсан.
Поднимаюсь на третий этаж. Волнуюсь. Дома ли Айхал-абый? Если дома, то никакого разговора у нас в Лейсан не получится. Почему Лейсан не любит его? Неужели он такой человек, которого нельзя любить? Но не любить и жить под одной крышей — он для себя, она для кого-то — странно.
Нажимаю кнопку звонка. Раз, два. Лишь после третьего звонка послышались шаги.
На пороге Лейсан, с красными заплаканными глазами.
— Здравствуйте!
— Заходи.
Узкий коридор сразу ведет в зал. — Спасибо, Что случилось?
Лейсан закрыла лицо руками и неудержимо заплакала, плечи ее тряслись.
Я не знала, что делать, как мне поступить, топталась на одном месте, но уйти не могла и, набравшись решимости, прошла в комнату.
В дальнем углу, наклонившись над детской кроватью, стоял Айхал-абый и даже не поднял головы, хотя я сказала «здравствуйте».
Я растерялась и, наверное, из-за растерянности подошла к кроватке.
Взглянула и увидела ребенка. Ребенок был весь синий.
— Он умер. За голый шнур схватился .— Айхал-абый рыдал.
Я вздрогнула и попятилась. Лейсан сидела в зале, уронив голову на стол. Все ее обтянутое красивым халатом тело дрожало. Я подошла к ней, обняла за плечи и тихо заплакала. Может быть, надо было сказать слова утешения, но разве найдешь такие слона, которые смогли бы отдалить в эту минуту непоправимое горе.
10
Целую неделю Лейсан не выходила на работу. Пойти же к ней домой у меня не хватило сил. И еще кто-то сказал, что после того, как похоронила сына, она уехала в Казань к матери. Гали-абый стал менее придирчив ко мне, но меня это уже не тревожило. Я теперь знала свое дело хорошо. Замерять уровень нефти в резервуаре, брать пробы не сложно. Трудно было в начале, теперь легко.
А по Лейсан я скучала и ждала ее. Она,— так мне казалось,— единственный человек, кто поймет меня теперь. И я обрадовалась, когда Назия в конце смены сообщила» что приехала Лейсан. Назия даже удивилась моей радости.
— Что, Анруся, с тобой?
Я ей не ответила и после смены поспешила к Лейсан.
Дверь в квартиру оказалась открытой. Посреди , комнаты верхом на стуле, уронив голову на спинку, сидел Айхал-абый.
— Можно? Здравствуйте!
— Проходите,—ответил Айхал-абый, не поднимая головы.
— А где же Лейсан-апа?
— Ушла. Куда?
— В общежитие.
Айхал-абый поднял голову, встал и пригласил меня сесть.
— Садитесь, Анруся. А Лейсан ушла...
Он отошел к окну, облокотился обеими руками на подоконник. Солнце уже село, и в том месте, где оно село, пылало зарево.
Я поднялась и тихо пошла к выходу, У двери услышала глухой голос Айхала-абый.
— Анруся, если пойдешь к ней, скажи: я ее жду. Я верю: она вернется. У нее доброе, отзывчивое сердце.
Я вышла на улицу. В ушах все еще звучали слова Айхала-абый: «У нее доброе, отзывчивое сердце»;
А она ушла. Насовсем или временно? Зачем же так?! Хотела счастья, а потеряла сына. Она потеряла сына, он потерял все. Не очень ли жестоко это, Лейсан?!
Отец мой любил повторять: что человеку легко дается, то он дешево ценит. Может, тебе слишком все легко давалось, Лейсан?»
Я иду в общежитие, куда сегодня переехала жить Лейсан. Навстречу — Василь. Сердце мое забилось часто-часто, но я перехожу на другую сторону. Переходит и Василь. Вот он уже рядом.
— Здравствуй!
Я ему не отвечаю, лишь мельком взглянула на гитару, которая висит у него через плечо. Василь удивлен, пытается взять меня за локоть.
— Да постой же ты! Что случилось? Какая муха тебя укусила? — Василь пытается заглянуть в лицо.
- Пусти!
Василь останавливается. Общежитие рядом, я с ходу ныряю в подъезд.
...Лейсан лежала на кровати вниз лицом.
— Тсс, спит,— сказала девушка с взлохмаченными волосами. Она была занята прической.— Только что уснула. Весь день проплакала. Кто ты ей?
- Вместе работаем.
— Завтра приходи,— буркнула девушка отчего-то уже неприязненно и откинула назад взлохмаченные волосы, потеряв ко мне интерес.
Я вышла на улицу. Передо мной опять оказался Василь. Я обошла его, словно столб, и быстро перешла на другую сторону улицы. Он догнал меня.
— Подожди, Анрусь. Скажи хоть слово! Ты что, за карикатуру так обиделась?
— Уйди!
Но Василь крепко держал меня за руку.
— Или кто обидел? Ну все-таки, что случилось?
— Лейсан ушла от мужа, от Айхала-абый.
— Вот тебе раз. Тебе-то что? Муж и жена — одна сатана, разберутся.
— Василь, ты не имеешь права так говорить. Слышишь, не имеешь права! Пусти меня!
— Что ты кричишь,— люди смотрят. Ты совсем стала другой.
— Никакой другой я не стала. Перестань приставать ко мне!
— Ну ладно, ладно, будет тебе. Посердилась и хватит. Давай зайдем в клуб. Я познакомлю тебя с одним прекрасным человеком.
Действительно, карикатура — чепуха, Лейсан спит, а я переживаю, злюсь. Пойду в клуб.
Возле клуба, у входа, кружком стоят ребята. Один бренчит на гитаре, остальные поют. Чем ближе мы подходим к ним, тем все тревожнее, все беспокойнее становится у меня на душе. Уж больно вызывающе вел себя этот кружок. Я испугалась за Василя. Не доходя до ребят, Василь тихо попросил:
— Постой здесь, Анруся. Я сейчас.
— Не пущу!—Я схватилась за него обеими руками.
— Чего ты испугалась, Анруся. Мне надо одному подойти.
Я подчинилась.
Василь вошел в середину круга и положил руку на струны гитары играющего парня. Песня оборвалась, гитара умолкла.
— Это ты, Василь?..— процедил парень с челкой. Я — ответил смело Василь.— Специально пришел пригласить вас в клуб.
Он взял парня с гитарой за руку и почти силой повел за собой. Я ничего не понимала, Я думала, они враги, думала, что они специально его поджидая. А они его и пальцем тронуть не собирались. Покорно пошли следом. А я, дура, волновалась. Ушел и меня оставил. Вежливо, ничего не скажешь. Во мне вспыхнула ненависть к этому Василю. Что за парень? Как он смел забыть про девушку, которую сам же пригласил! Как ему не стыдно! Лейсан говорила, что Василь сможет понять меня, посмотрела бы, как он меня понимает. Да и ему ли понять? Вот возьму и назло стану певицей. Эстрадной артисткой. Меня будут носит на руках, как носят «звезд»...
Я злилась, ругала Василя, чтобы успокоиться, а вместо этого еще больше злилась. Дура я, дура. Надо не его ругать, а себя! И я принялась ругать себя. Называть самыми обидными словами.
Так я дошла до своего скверика. Села на скамейку в темном уголке и принялась изучать звездное небо.
Что это? Знакомый голос. Совсем-совсем знакомый. Под липами, слева от меня, на скамейке сидят двое, и оттуда я слышу знакомый голос. Да, да, это он, Фатих Гафиятович, а с ним, с ним Лейсан. Они меня, конечно, не видят, а я их вижу отлично. Надо встать и уйти. Нехорошо, противно слушать чужие секреты. Но как уйдешь? Они заметят меня и подумают, что я подслушивала. Уши горят от стыда,
Фатих Гафиятович признается Лейсан в любви. Он такие говорит слова, что я готова провалиться сквозь землю. Лейсан слушает. Неужели не понимает, насколько фальшивы они. Она слушает, и это сегодня, уйдя от мужа, похоронив сына всего полмесяца назад.
Я не могу, не могу распылять себя, отдавать свой ум, свою любовь заурядным девчонкам, которые остаются для меня чужими. Нет и не будет у меня женщины ближе тебя. Потерять тебя равно для меня смерти. Я мечтаю быть с тобой, всю жизнь с тобой. Или хотя бы мгновенье, а потом исчезнуть.
Боже мой, я она слушает. Фатих Гафиятович целует ее волосы, лоб, глаза. Лейсан не отталкивает его. Неужели это называется любовью? Неужели настоящая любовь — это сладкие, фальшивые слова?
После поцелуев Фатих Гафиятович неожиданно заговорил о работе. Видно, разговор на эту тему перевела сама Лейсан. Лейсан говорят тихо, и слов ее не слышно мне.
— Он знает, он догадывается, поэтому ненавидит меня. Василь — мальчишка, и он ни при чем. Это Айхал устроил проверку,— слышу я приглушенный голос Фатиха Гафиятовича.
— Зачем ты вспоминаешь в эту минуту о нем? — спрашивает Лейсан, повысив голос.
— Потому что он крепко ударил меня. Ударил так, что мой цех не выполнил план. Во имя чего я старался? Во имя славы? Нет, еще и еще раз нет. Мне слава не нужна. Есть обязательства, есть государственный план. Есть еще и встречный план. Я старался выполнить план, пойми, я старался...
— Странно ты рассуждаешь, Фатих.
Странно. Будешь рассуждать странно, коль ставят подножки.
Да, ты странный, Фатих. Как бы это «тебе объяснить, чтобы не обидеть. Ты можешь погубить себя, Фатих. Ты отделался выговором, в следующий раз ты договором не отделаешься. И он случая не упустит, чтобы разделаться с тобой. Уж я-то знаю…— Не будет этого.
продолжение >>
теги: повесть на русском языке.
- Обсудить на форуме
© Хабибуллин М. М.
© Опубликовано: 26.03.10
← назад ↑ наверх @ почта kitap.net.ru @ заведите почту на kitap.net.ru